Страница 310 из 400
Глава 51
Голос был слаб, но властные нотки никуда не исчезли. А взгляд баронессы по-прежнему мог заморозить до самого нутра, несмотря на туманность морфина. Но это было единственное, что осталось от той женщины, которую Лена помнила и которую еще недавно видела на фотографии в газете рядом с нацистскими бонзами.
Мама больна… Ее тело вот уже почти три года пожирает рак. Это настоящее чудо, что она до сих пор жива…
Лена с трудом узнала бы в этой худой бледной как смерть женщине баронессу. На изможденном лице ни следа макияжа. Только тонкие губы были привычно накрашены алой помадой, которая только подчеркивала болезненный вид. Поредевшие волосы, уложенные в узел на затылке. Темные линии вен на руках, лежащих на ручках коляски, и на похудевших пальцах, на которых уже с трудом держались дорогие перстни. Завернутая с головой в одеяло, истерзанная и иссушенная болезнью, баронесса походила сейчас на бледную тень себя прежней.
— Как вы сюда попали, фройлян? Это закрытая территория, разве вы не видели предупреждающего знака на воротах? — начала было баронесса, а потом осеклась, когда в ее голове мелькнула догадка о причине подобного расположения собаки к незнакомке. Лена видела, что она вглядывается напряженно в ее лицо, скрытое сеткой вуалетки. Баронесса явно не узнавала ее. И у Лены еще был шанс развернуться и уйти в парк, и дальше прочь от замка. Спастись от последствий этой встречи, которая определенно не закончится ничем хорошим для нее.
Но Лена не могла заставить себя убежать прочь из парка и лишиться последней нити, ведущей ее к Рихарду. Потому снова обняла собаку за шею, словно подпитываясь силой в той радости, которую Артиг так открыто демонстрировал, а потом прогнала прочь сомнения и страхи, решительно выпрямилась, сжимая в кармане пальто пузырек с ядом, и встретила смело взгляд женщины, когда-то без сожалений уже отдавшей ее в руки эсэсовцам.
К тому же бежать было бессмысленно. Один крик баронессы, и здесь окажется Петер, так ненавидевший когда-то Лену. Значит, снова тюрьма, и снова Ротбауэр, которому она не дастся ни за что живой. А сомнений в том, что мать Рихарда сдаст ее, как уже сделала когда-то не было совсем…
— О Святые небеса! — вдруг потрясенно выдохнула баронесса и отшатнулась на спинку кресла, сжав ручки. — Биргит была права — ты сущее проклятие нашего дома! Если бы не собака, я бы решила, что морфий совсем затуманил мне разум, и я брежу. Но нет! Ад отверг тебя, и вот ты здесь, проклятая русская! Правду говорят люди, вас, коммунистов-антихристов, не берет к себе даже дьявол. О, ты верно рассчитала все! Знаешь, верно, что в доме нет ни Биргит, ни латыша. Знаешь, что загнала нас в ловушку, и что тебе ничего не угрожает сейчас, и вот ты здесь. Зачем? Позлорадствовать? Или пришла насладиться своей местью за то, что произошло с тобой? А может, решила, что еще не до конца довела свое дело? Чего ты хочешь? Разве недостаточно горя ты нам уже принесла?
— Я принесла вам горе?! — переспросила Лена, когда ушла растерянность от атаки неожиданных вопросов. — Я? Вы отправили меня в руки нацистских садистов! Неужели вы забыли об этом?
— И ты умерла! Я видела документы! Ты умерла, и я даже сожалела порой о том, что произошло! — прервала ее баронесса резко. — Несмотря на то, что потеряла брата из-за тебя, русская дрянь!
Лена замерла на мгновение, потрясенная услышанными новостями.
Ее считали мертвой. Вот почему после ее побега Войтек рассказывал о странной тишине вокруг этого события.
Иоганн мертв…
— Да, мертв! — напряженно-злым голосом бросила в ответ на ее потрясенный шепот баронесса. — Ты должна быть довольна — еще одним немцем стало меньше. Разве не этого ты хотела? Чтобы стало как можно меньше немцев?! Ты же делала все ради этого!
— Я мечтала о смерти нацистов, — согласилась твердо и решительно девушка, чувствуя комок в горле при одной лишь мысли, что пожилого немца больше нет. — Но Иоганн не был нацистом. Он был настоящим человеком. И мне искренне жаль…
— Жаль! Ей, видите ли, жаль! — прервала ее баронесса. Она распахнула вязаное одеяло, в которое была укутана от январского мороза, и достала из кармана пальто пачку сигарет. Вставить в мундштук ей было уже не по силам дрожащими пальцами, потому она просто поднесла сигарету к губам и закурила, откинувшись на спинку кресла расслабленно.
— Если ты ищешь свою русскую подружку, то только зря пробралась сюда, — проговорила баронесса холодно с явным торжеством в глазах. — Ее здесь нет. Она сейчас в Австрии, в горах, у моих хороших знакомых. Ее увезли подальше отсюда, едва она написала нужные мне показания. Я знала, что она сделает все, что мне угодно, стоит только сказать ей, что я помогу тебе и спасу от лагеря. Странные вы, русские существа! Вы готовы на многое ради чужого вам по сути человека. Ты ни за что не найдешь ее сама! А я не скажу тебе, где она. Чтобы ты страдала так, как страдала и страдаю я! Чтобы твоя месть не была такой сладкой!
Лене показалось, что она плохо улавливает смысл слов баронессы. Путает их с другими, потому никак не может понять, о чем та ведет речь сейчас. Или это происходило из-за смеси эмоций, которые захлестнули ее при этом разговоре. Отчаяние, растерянность, злость и угасающая с каждым мгновением надежда, которая вела ее сюда, в Розенбург.
— Если бы мне только сказали, что из-за тебя я потеряю брата, и из-за тебя едва не лишусь сына… Надо было еще тогда, когда я увидела, что из тебя не выйдет никакого толка, отослать в лагерь! И тогда бы ничего этого не было…
— Я не виновата ни в смерти господина Ханке, ни в аварии Рихарда, — заявила Лена в ответ, ощущая странное желание оправдаться. Правда, непонятно перед баронессой или перед своей совестью, что тут же напомнила про карту Средиземноморья, пропавшую из замка в день побега Войтека.
— Ханке умер в ночь после того, как узнал, что тебя забрало гестапо! Кто-то из дома показал ему письмо Рихарда, которое тот оставил на случай своей гибели. Мы поссорились и наговорили друг другу совершеннейших гадостей. Ханке тогда сказал, что я потеряю сына, когда тот обо всем узнает. Это было последним, что я слышала от него. Его сердце остановилось, и он так никогда и не узнал, что ты едва не отправила Рихарда на смерть. Но знаешь, теперь я даже рада, что не сказала ему этого, как бы ни хотелось. И что он так и не видел того, что случилось потом по твоей вине. О, ты даже себе не представляешь, с каким удовольствием я бы сдала сейчас тебя гестапо, если бы это снова не ударило бы по Рихарду! Я жалела тебя прежде, но теперь я ненавижу тебя еще больше прежнего, зная, что ты не только выжила, но и вон какой фройлян ходишь на свободе в ожидании прихода своих красных! Убирайся вон из Розенбурга! Прочь отсюда!
— Ударило по Рихарду? — похолодела Лена. Нет, этого не может быть. Она только пару месяцев назад видела его лицо на обложке журнала вермахта, прославляющего его как героя. Но с другой стороны, сейчас даже за часы происходило столь многое, что жизнь менялась безвозвратно. Что уж говорить о месяцах?
Но баронесса не желала больше говорить с ней. Видимо, ей показалось, что она и так довольно рассказала Лене. Потому что она бросила сигарету в снег и схватилась за колеса коляски, намереваясь уехать прочь. И Лена решительно шагнула наперерез ей, чтобы задержать, удивляясь тому безразличию, с которым мешала сейчас этой немощной и слабой из-за болезни женщине. Баронесса резко откинула голову, понимая свое бессилие уйти от этого ненавистного ей разговора, и заговорила усталым, но по-прежнему злым голосом: