Страница 295 из 400
На Рождество стало совсем сложно держаться. Не потому, что Рихард был измотан физически и морально и желал только одного — чтобы поскорее все закончилось: суд, приговор и смерть. Ведь именно Святая ночь подарила ему когда-то настоящее чудо, которого Рихард совсем не ждал, но на которое надеялся в глубине души, всеми силами стараясь получить отпуск с Западного фронта.
Он понял, что она чувствует то же самое, едва только Лена взглянула на него. Правда, пришлось изрядно понервничать прежде, чем поймать ее взгляд. Она упрямо не смотрела на него, когда он приехал, и ему показалось, что все это настоящий идиотизм с его стороны: и письма с фронта, которые он отправлял ей, и подарок, который привез из Парижа, и его чувства, которые только разгорелись сильнее на расстоянии. Истину говорят, запретный плод всегда сладок. Но его манила к ней не запретность, он твердо это знал. Его по-прежнему держали крепко-накрепко заклятия, которые наложила на него эта лесная фея и которые только стали сильнее, едва она обожгла огнем своего взгляда в его спальне. Теперь он знал, что все предопределено было случиться в ту Святую ночь. Несмотря на насилие Клауса, которое должно было вернуть им прежние роли и возродить в ней прежнее чувство острой ненависти к нему, к Рихарду.
Нет, он не будет вспоминать тот проклятый момент, бывшим своего рода пророчеством для него. Те ужасные слова, которые вытащили очередной момент из Остланда. Рихард уже знал его, гауптштурмфюрер показал рапорт от Малыша Ралли с описанием очередного нарушения гауптманом фон Ренбек негласных законов, по которым вермахт служил рейху в России. И теперь, когда он до сих пор вздрагивал при воспоминании о посещении лагерей, ему казалось, что, наверное, он совершил ошибку и только отсрочил смерть той несчастной. Но при этом он понимал, что по-другому тоже не мог поступить. Никак не мог.
Налеты русских на аэродром случались редко. К сожалению, маскировка не сработала или, может, какой-то самолет-разведчика ускользнул от них, хотя Рихард был уверен в обратном — еще ни один не уходил от него, кроме того русского аса-«Ивана», номер которого он помнил отчетливо. У них, немцев, были превосходные установки ПВО и настоящие мастера артиллерийского огня на них. Да и сами летчики аэродрома были не новичками воздушного боя. Поэтому днем русские часто уходили ни с чем, не нанося особых повреждений. Но вот ночами… Ночами под покровом темноты на аэродром порой налетали ночные бомбардировщики, доставлявшие частенько немало неприятностей. В большинстве своем немецкие летчики-истребители не были «ночными птицами» и плохо летали без солнечного света, потому и упускали этих шустрых «Иванов», стараясь отогнать их прежде, чем они «сбросятся» на аэродром. Тут уже вся надежда была на огонь зениток, которым везло больше.
Старожилы поговаривали, что за штурвалами этих бомбардировщиков летали женщины. Рихард не верил этим россказням, принимая их за типичные военные байки. Женщинам не место на войне. Это мужское дело. Таково было твердое убеждение не только его, но и других сослуживцев. Так было испокон веков.
— Тогда ты должен понять, что русские — не люди, раз посылают воевать женщин вместо себя, — твердил ему Лютц, когда они, «старики» и «молодняк» Восточного фронта, обсуждали после очередного ночного налета вероятность того, что за штурвалом этих «ночных птиц» сидели не мужчины-пилоты. — А раз те идут воевать наравне с мужчинами, то они теряют право называться женщинами. И отношение к ним должно быть как мужчинам. Не больше и не меньше!
Нет, Рихард все равно отказывался верить, что против него этими редкими ночами ведет бой женщина в этой проклятой темноте, которая опускалась на море и горы после заката. И не верил до тех пор, пока сам не сбил «рус-фанер», как называли пренебрежительно этот маленький шустрый самолетик из фанеры, который нес такой смертоносный груз. Он долго гонял его по воздуху, отбив от других, которые либо ушли, отбомбившись по аэродрому, либо были сбиты огнем зениток. Не давал увильнуть в сторону от огня прожекторов или снизиться до той высоты, где будет неуязвим для его машины, загонял как хищник, загоняет маленькую дичь и в итоге повредил двигатель, а зенитки довершили начатое им, заставив «рус-фанер» сесть неподалеку от поселка. Этот ночной бой вымотал Рихарда, ведь днем он точно также вылетал отогнать русских штурмовиков от острова, но все же он не мог не поехать вместе с остальными на поиски севших вынужденно русских, желая взглянуть на противника, удивившего своим мастерством.
Это действительно была женщина. Вернее, две женщины. Одна была либо без сознания, либо мертва, обмякнув на месте штурмана. У второй, у летчицы, заклинило затвор пистолета, и она не смогла застрелиться на месте или отстреливаться от немцев. Ее-то и загоняли сейчас представители элиты вермахта, превратившись в животных. Все до одного — и те, кто активно участвовал в загоне, и те, кто со стороны делал ставки на первого, кто «снимет сливки», и даже те, кто просто молча стоял и наблюдал за происходящим. Рихард приземлился позднее остальных, но добрался как раз вовремя, чтобы остановить тот позор, которыми покрыли бы себя летчики, случись насилие над этой несчастной.
Всего пара недель прошла, как он потерял Лютца в воздушном бою. И Рихард мог бы не вмешиваться в происходящее на волне той ненависти и боли, которая еще пылала в нем после той смерти. Никто бы не осудил его за это. Кроме него самого, пожалуй, когда отступили бы эмоции.
Но он на какое-то мгновение вернулся в кухню Розенбурга и снова услышал слова Клауса, заново переживая их страшный смысл. А потом вспомнил Ленхен. Ее взгляд, когда он распахнул дверь погреба замка. Она верила ему. Верила, что он не такой, как Клаус. И не боялась его.
Этой русской девочке было от силы восемнадцать лет на вид. Она была такой же маленькой, как и Лена. Дьявол, у нее была короткая стрижка, она была так забавно растрепана, что напоминала птенца, выпавшего из гнезда! Он бы никогда себе не простил, если бы не вмешался. И никогда бы не смог вернуться к Лене после этого… И понял, что только она удержала его сейчас от того, чтобы он не потерял себя самого.
— Вы же сами твердили мне, что женщины, воющие против нас и наравне с нами, не могут называться женщинами! — горячился Рихард, останавливая это безумие. — Уверен, никому бы и в голову не пришло изнасиловать русского «Ивана», найди вы здесь на поле его вместо этой девчонки! У нее нет пола. Она просто военнопленная. И мы должны отнестись к ней именно так и сдать ее. А доступных женщин вы найдете в Керчи в клубе офицеров. К чему же марать сейчас свое имя этим жалким поступком?
Во всех еще играл адреналин от недавней бомбардировки и напряженного ночного боя, на который осмелились единицы. Чудом не случилось потасовки из-за этой русской. Но по лицу Малыша Ралли, который стал бы тем самым, что «снял первые сливки», не вмешайся Рихард, было ясно, что их взаимная неприязнь только усилилась с этого дня. Рихард лично вместе со своим денщиком охранял военнопленную, пока за ней не приехали из города. Раньше он полагал, что спас этой летчице жизнь, отправив в лагерь для военнопленных. Теперь, побывав в лагере Равенсбрюк, он не был так уверен в этом.
Думать о лагерях на территории Германии не хотелось. Как и тащить из памяти встречу с военнопленными в госпитале Керчи, которая уже прорывалась следом, словно почувствовав, что настает время ошеломить его очередным моментом в Остланде. Добить его окончательно. Да и думать в Рождественскую ночь следовало только о хорошем и светлом. И Рихард снова стал думать о Ленхен, неосознанно набирая на стене камеры мелодию танца, который изменил всю его жизнь. Интересно, доведется ли ему сыграть эту музыку когда-нибудь в реальности, ведь у него нет фаланги мизинца, а один из средних пальцев плохо сгибался после недавнего перелома во время очередного допроса? А потом сам же себе и ответил мысленно — не для чего и не для кого…