Страница 288 из 400
Самое страшное — это когда тело уже не держит формы из-за того, что практически все кости скелета сломаны, и когда во рту не остается целых зубов. Вроде бы на вид, все тот же человек, но его даже сложно поднять с земли и переложить на носилки, потому что это уже не человек, это просто мягкая масса…
Лучше бы он никогда не вспоминал этого! Не в таких деталях!
Лучше он будет помнить, как они все — Лютц, Вальтер и он сам — когда-то, еще будучи фенрихами, так горячо мечтали о боевой славе, о свободе полета, о мощи истребителей, о популярности у женщин. Как почти не дышали во время тренировочных полетов друг друга — курсанты нередко совершали ошибки и разбивались, поэтому со смертью, караулившей в небе летчиков, они познакомились рано. Как вместе с Вальтером волочились за француженками и пили коньяк во Франции, как вместе поднимались в небо в одной связке, сбивая томми. Как с Лютцем играл в снежки во дворе Розенбурга и слушал поздравительный марш по случаю своего юбилейного вылета, стоя плечом к плечу с ним в окне глиняной развалюхи, которую отвели под казармы в России…
Они пришли ночью, когда Рихард только-только заснул, измученный головной болью из-за горя от пережитой заново потери. Лязгнул ключ в замке, громыхнула дверь, застучали сапоги по бетонному полу. Рихард даже не успел ничего сообразить, как его стащили с жесткой кровати и бросили на пол.
— Встать! — последовал резкий приказ. — Назвать свое имя и преступление против рейха!
Рихард поднялся на ноги перед этими огромными и плечистыми унтершарфюрерами. Назвал свое имя, но вот в ответ на второе требование промолчал, пока не понимая, по какой именно причине оказался в этих стенах, но твердо зная, что пока следует молчать. За это его дважды ударили — сначала в грудь, потом в живот, лишая на мгновения возможности дышать.
— Не называй чин, потому что здесь ты не имеешь права зваться майором рейхсвера! Назови свое преступление против рейха!
Унтершарфюреры возвращались дважды за эту ночь, и дважды все повторялось — те же самые вопросы и избиение — аккуратное, не наносящее сильных травм или переломов, но ощутимое, кровоподтеками разливающееся по телу под грязной уже рубахой. Они явно знали о его недавних ранениях, потому что били целенаправленно в тело, стараясь не попасть в голову. Один держал за локти, выворачивая руки, а второй профессионально отвешивал удары, как заправский боксер «груше» в тренировочном зале. Не в полную силу, как сказал на прощание один из унтершарфюреров. Чтобы пока просто показать, что ждет впереди в «основном меню».
Когда за окном уже было светло, Рихарда, провалившегося в глубокий сон под утро, снова разбудили грубыми толчками, нацепили на руки наручники и толкнули к выходу из камеры, даже не дав ему минуты, чтобы оправиться и привести себя в порядок. После долгих переходов по коридорам форта мимо камер с маленькими оконцами и решетчатых дверей его привели в комнату допросов, где ждал уже следователь — гауптштурмфюрер с узким бледным лицом и аккуратно уложенными бриолином темными волосами. Он сидел за единственным столом в комнате, прямо под портретом Гитлера, и просматривал бумаги из папки, лежащей перед ним.
— Доброе утро или, вернее, уже день, — посмотрел на циферблат наручных часов тот. Рихард понял по яркому свету, проникающему в комнату через окошко почти под самым потолком, что сейчас действительно могло быть за полдень. — Ну, что вы в самом деле, Хольст? Майора да в наручники! Снимите немедленно!
— Располагайтесь, майор, — указал офицер на стул по другую сторону от стола, за которым сидел, когда унтершарфюрер, знакомый Рихарду по прошлой ночи, расстегнул металлические браслеты на его запястьях. — Надеюсь, вам будет удобно. Как устроились? Как провели ночь? Не желаете ли закурить? А, совсем позабыл. После травмы доктора запретили вам курение по возможности. Кстати, как вы себя чувствуете? Выглядите вы немного неважно. Плохо спали?
Рихард не стал утруждать себя ответом, желая узнать, чем закончится это представление, которое сейчас разыгрывал перед ним следователь. Несмотря на всю его деланную любезность и радушие, глаза его оставались цепкими и жесткими, и это означало, что можно пропустить смело все эти прелюдии к основному, что ждало впереди.
— Не мучает ли вас мигрень, майор? Я читал, что у вас бывают часто приступы головной боли. Особенно на фоне физической усталости. Если желаете, наш доктор может предложить вам что-нибудь из своих запасов. Мне говорили, что эти приступы очень мучительны, и порой даже не все лекарства могут облегчить такие страдания. Мы готовы вам помочь. Если вы готовы помочь нам, в свою очередь, разумеется.
— Я не понимаю, чем я могу помочь вам, — произнес Рихард, понимая по установившейся в комнате паузе и по прямому взгляду следователя, что наступила его очередь вступить в разговор. — И не понимаю, почему я оказался здесь.
— А почему майор люфтваффе может оказаться в тюрьме? — ответил вопросом на вопрос следователь спокойным располагающим к себе тоном. — За государственную и военную измену, шпионаж в пользу противника, пособничество врагу, а также за особые случаи разложения военной мощи. Это не на выбор, все это относится к вам. Вы улыбаетесь, майор, как я вижу? Вам забавен мой ответ?
— Просто желаю запомнить все это, чтобы этой ночью, когда меня снова потревожат в камере, я ответил именно то, что от меня хотят услышать. Потому что ровно до этого момента и подумать не мог о том, что меня могут обвинять в подобном. Это просто абсурдно!
Следователь некоторое время пристально смотрел на Рихарда после этих насмешливых слов, а потом поднялся с места и подошел к окну, где стоял и смотрел в небо.
— Мне кажется, вы не совсем понимаете, что сейчас происходит, майор, — произнес он через минуту. — Вы все еще живете вчерашним днем, когда были бароном, кавалером Рыцарского Железного креста, героем нации и «Соколом Гитлера». Теперь вы никто из всего перечисленного. Вы — предатель фюрера, рейха и своей нации, а потому вы — никто. Позвольте мне прояснить, что вам грозит сейчас: виселица, если вас лишат звания и исключат из рядов вермахта, а дело передадут в Народный суд, или расстрел по решению Имперского военного суда, если все-таки повезет сохранить свое положение в рядах армии. Поэтому я настоятельно рекомендую вам сотрудничать со следствием, быть откровенным по всем вопросам, в том числе касательно ваших сообщников и тем самым получить снисхождение. И возможно, приговор будет не так суров.
Снисхождение. Это прозвучало так, словно Рихард уже был заранее осужден, и теперь оставалось только решить, каким должно быть наказание. Перечисленным преступлениям перед рейхом он мог найти только одно соответствие — помощь «Бэрхен». За исключением шпионажа, пособничества противнику и прочего. Разве это похоже на правосудие?
— Правосудие? — сухо рассмеялся следователь в ответ на его озвученное вслух последнее замечание. — Право и закон — лишь благороднейшая форма приказа фюрера, майор. А приказ фюрера довольно ясен. Искоренять предательство самым жестоким образом, особенно если оно влечет за собой разложение военной мощи рейха. Ваша беда, как я погляжу, что вы все еще во власти своих собственных суждений. Устаревших напрочь и совершенно вредоносных.
Допрос был начат с совершенно простых вопросов и продолжался несколько часов. Сначала следователь расспрашивал Рихарда о моментах его биографии, об учебе в гимназии и дальнейшем обучении в летной школе. Это были простые вопросы, которые, впрочем, порой вызывали у Рихарда затруднения. Он порой путался в именах сокурсников или в званиях инструкторов. Затем он обнаружил, что у него практически полностью стерлись из памяти события войны в Испании, где он когда-то летал добровольцем, желая получить военный опыт. Не смог назвать, за что именно и когда получил Испанский крест и медаль за эту кампанию.