Страница 271 из 400
— Те слова, что я сказала Людо… про Мардерблатов… Это неправда. Я бы не смогла…
— Я знаю, — только и ответила немка перед тем, как скрыться в темноте спальни, где ее ждал раненый муж. — И Людо тоже отлично это знает.
В ту ночь Лене не спалось до самого рассвета. Из-за тревоги о судьбе беглецов и из-за собственных волнений на фоне слов Кристль. Выходило, что Людо ни на минуту не поверил в то, что она может предать Мардерблатов, но все же не выдал сбежавших русских. Это ставило ее в тупик при его отношении к коммунистам, которое немец никогда не скрывал. Людо винил во всех бедах именно коммунистов, даже в том, что его старший «заразился» этими идеями словно какой-то болезнью, источником которой считал родину Лены.
— Все наши беды из-за проклятых коммунистов! — приговаривал он изредка, горячась после выпитой вечером кружки пива или стопки шнапса. — Из-за русских, которые придумали эту чуму!
Лена могла бы возразить ему еще тогда, что истоки коммунизма лежат именно в Германии, но ей были ни к чему лишние споры, и она благоразумно молчала, понимая, что в первую очередь, Людвигом в те минуты двигала в первую очередь не ненависть к русским, привычная сейчас для каждого жителя рейха. Он до сих пор не мог простить сыну, что твердые убеждения привели того в лагерь, из которого не было возврата. И что сделали его с женой зависимыми от поляков, надежно привязали его пустыми обещаниями и подставили под удар. Иногда Людо случалось встречать на улицах Дрездена бывших товарищей Пауля, которые когда-то тоже попали в лагерь вместе с тем, но сейчас были свободны. И он отчаянно ненавидел их тоже и ругал всякий раз в баре за кружкой пива. «Проклятые коммунисты!» — твердил Людо, и все остальные кивали, соглашаясь, и пили за здоровье фюрера и за победу над коммунизмом, не подозревая, что их собеседник так же остро ненавидит и Гитлера.
Вести о пленных пришли в дом Гизбрехтов вместе с соседом, обер-лейтенантом Дитцлем, постучавшимся рано утром. По его словам, его «дорогая супруга» сладко спала вместе с детьми, запершись изнутри на засов, и он не решился стучать громко, опасаясь перебудить всю улицу. Если фрау Кристль угостит его чашечкой горячего эрзац-кофе по-соседски перед тем, как ему отправиться на службу, он был бы очень благодарен ей. Тем более, он всю ночь выполнял свой долг — вел охоту на сбежавших заключенных «ради блага и безопасности всех соседей». Лена подслушала его в коридоре, когда спустилась вниз, готовая отправиться на работу в Дрезден. Найти в себе силы ступить в кухню, где обер-лейтенант рассказывал Кристль об «охоте» на пленных, она не смогла. Просто стояла и смотрела на ровно постриженный светловолосый затылок, на знакомую форму, пусть и с другими нашивками на вороте, и с трудом отгоняла от себя ощущение, что это именно Рихард сидит сейчас и пьет эрзац-кофе, хвастаясь тем, лично застрелил одного из пленных метким выстрелом в голову. От слабости задрожали колени, и пришлось сесть на ступени. Но затылок взглядом не отпустила. Так и смотрела, вслушиваясь с болью в такие страшные слова.
Кто это был? Кто пал от пули, пущенной этим хвастливым немцем? «Командир»? «Силач»? «Обувщик»? Или кто-то так и оставшийся неизвестным для нее?
А потом в ответ на мелькнувшую в голове мысль, что Рихард никогда бы не принял участие в подобной охоте, как этот гауптман, шагнула из тени до сих пор державшаяся поодаль терзающая душу правда. Рихард все равно убивал русских. Пусть это не были обессиленные недоеданием и непосильным трудом пленные, пусть это было в равном бою, когда каждый мог, неверно рассчитав ход боя, не вернуться из него. Но все-таки… Пусть она раньше, как могла, отгоняла эти мысли в дальний угол своего разума, пряча его за пеленой других мыслей и чувств. Невольно притворялась, что он по-прежнему воюет где-то на Западе, чтобы не терзаться муками совести и чтобы не потерять то, что было между ней и Рихардом, как когда-то под прошлый Новый год. Никогда не спрашивала ни о чем, чтобы не получить ответов, после которых сердце будет ныть еще сильнее, а совесть добавит еще больше камней в ношу, что суждено пронести до конца дней.
Именно тогда, казалось сейчас, совсем в той другой жизни, Рихард говорил, что этот момент настанет. Она еще вспомнит о том, что он нацист, что он убивал ее соотечественников, как часть той огромной махины, которая вторглась уничтожать все и вся на своем пути на ее земле. И вот он, этот миг настал, заставляя ее опуститься на ступени лестницы без сил, а сердце в груди так больно сжаться, что перехватило дыхание. Не столько от понимания, что она любит человека, который принес кому-то горе потери на ее родной земле, что она предала свою кровь и свою страну, разделяя постель с врагом. Сколько от мысли, что Рихард ошибался. Потому что именно в эту минуту, сидя на лестнице и глядя на этот ровно постриженный светловолосый затылок над воротом сине-серого мундира люфтваффе, Лена осознала несколько вещей.
Она ненавидит нацистов. Ненавидит их так, что будь ее воля, вцепилась бы сейчас в ткань мундира, в волосы, уложенные бриолином набок, разодрала бы кожу лица и шеи ногтями, чтобы причинить боль. За того, кого Дитцль убил и чьим убийством так хвастал, словно совершил подвиг, убив безоружного изможденного человека.
Но не Рихарда. Должна бы, как положено ненавидеть советской девушке захватчика своей страны, но нет. Даже сейчас, принимая в свое сознание страшное для нее понимание, что он убивал советских летчиков, она не питала к нему ненависти. Даже сейчас чувствуя пустоту вместо биения маленького сердца ребенка внутри, убитого скальпелем нацистского хирурга, она не переносила вину за это на Рихарда, как он когда-то пророчил ей. Или, например, убийство советских пленных в лагерях поблизости от Фрайталя. Она знала его, чувствовала сердцем и не верила, что он может хладнокровно, как Дитцль выстрелить в затылок человеку. Пусть и не знала, что происходило там, в Крыму.
Он был солдатом проклятой Германии. Он был нацистом. Любовь к нему навсегда останется маленьким пятном на ослепительной поверхности этого необъятного чувства, которое, как казалось, только разрослось после потери Рихарда до немыслимых размеров и уже не греет, а жжет больно всякий раз, до стона, до мучительного крика, оставляя никак не зарастающие раны…
И все-таки она любила его. До сих пор. Несмотря ни на что. И все бы отдала только за то, чтобы сейчас в дверь домика на Егерштрассе, постучались, и на пороге появилась мужская фигура. В ненавистном мундире люфтваффе. С наградами за победы на фронтах несправедливой войны.
— Лене, ты будешь завтракать? — вторгся в мысли девушки голос Кристль. Ее заметили из кухни, и теперь за ней наблюдали сразу двое — фрау Гизбрехт и гауптман, одна с тревогой во взгляде, другой с удивлением и любопытством. Теперь, когда немец повернулся к ней лицом, стало немного легче и в то же время тяжелее.
Это был не Рихард. Определенно не Рихард…
— Нет, тетя, не буду, — отказалась Лена, поднимаясь со ступеней и расправляя ладонями юбку. — Я уже и так опаздываю в редакцию. А на улице подморозило знатно и затянуло льдом мостовую кое-где. Дольше добираться буду сегодня.
— Ты можешь ехать поездом до Дрездена, — предложила Кристль, взглянув на часы на стене кухни. — Успеешь дойти до станции.
— Сегодня я навещаю «друзей» в Дрездене, — именно так они называли Мардерблатов. «Друзья». Лена старалась приходить в квартиру на Каролиенштрассе каждую неделю, чтобы обновить запасы еды и проверить трубы отопления. Пусть и еле-еле, но начинали уже топить в котельной дома. Потому Гизбрехты опасались, что может что-то случиться с трубами, и тогда коменданту дома придется вскрыть двери в квартиру, как это произошло с одной из квартир нижнего этажа.