Страница 239 из 400
— Чертовски глупо! — заметил на это его спутник. — Поддавшись никому ненужной жалости, вы потеряли возможность заехать по пути в Ораниенбург. Там было бы проще искать. Уверен, там не больше двадцати женщин-заключенных. И уж точно все из них осуждены за преступление против чистоты расы.
В висках Рихарда тут же заломило от нервного напряжения. Неужели он действительно совершил ошибку? Стоило ли так рисковать ради незнакомой ему русской, которая когда-то воевала против его страны? Внешне он постарался выглядеть совершенно равнодушным, угадывая за этой репликой очередное желание пройтись по открытой ране, причиняя боль.
— Знаете, что происходит с теми, кого отправляют в лагерь за преступления против чистоты расы? — продолжил собеседник Рихарда. — Они и дальше продолжают раздвигать ноги, но только теперь на благо рейха — в лагерном борделе. Заключенных, которые хорошо работали и не запятнали себя наличием славянской, цыганской или жидовской крови, надо поощрять за работу. Рейхсфюрер Гиммлер лично придумал это поощрение, и говорят, оно хорошо действует. Разве не хороший стимул устроиться между женских ног и снять накопившееся напряжение? Особенно в заключении. Правда, чаще всего это немки, которые осквернили себя связью с остарбайтерами или бывшие проститутки, но бывает, что попадается и другие, я изучал этот вопрос перед поездкой. Вы по-прежнему хотите найти свою русскую, зная, что она, быть может, успела обслужить десятки этих животных за эти месяцы?
Рихарду пришлось приложить усилия, чтобы не показать лицом своих эмоций, которые вдруг возникли при этих словах. Не только от того, что невольно пришло на ум при этих словах, но и от воспоминания о том, что Ленхен когда-то едва избежала насилия, и как это ударило по ней в те дни. Он помнил, как его едва не свела с ума похожая картинка, которая вставала перед глазами, когда он узнал о происшедшем. Но то, как страдала она, не шло ни в какое сравнение. И Рихард сейчас надеялся только на то, что Ротбауэр вряд ли захотел бы иметь Ленхен при себе после лагерного борделя. А это значило, что он мог отдать особое распоряжение на этот счет.
А потом он вспомнил, что это распоряжение могло потерять силу после известия о смерти эсэсовца, и едва не выдал свое отчаяние. Она была такой хрупкой, его маленькая русская. Как она выдержит все это?..
— Мне это безразлично, — ответил Рихард как можно ровнее. — Она все равно больше не попадет в мою постель, когда я разыщу ее.
Он почувствовал на себе пристальный взгляд эсэсовца и смело встретил его, надеясь, что тот не сумеет копнуть слишком глубоко.
— Уважьте мое любопытство, господин майор, — произнес после короткой паузы его спутник, снова возвращая взгляд на дорогу. — Зачем тогда вы ищете русскую?
— Выбирайте сами: чувство вины, ведь она оказалась в моей постели, а потом в лагере не своей воле, ответственность за ее судьбу и чертова сентиментальность.
Ни слова лжи, и в то же время не вся правда. Нет, он не спасал сейчас самого себя от преследования гестапо за нарушение законов рейха. Ему просто было необходимо получить расположение эсэсовца, а значит, еще один шанс на поиск Лены в этих ужасных местах.
— Я всегда знал, что благородная кровь хороша только в армии, — сказал спутник Рихарда. — Вы вряд ли смогли бы разгребать своими белыми ручками всю ту грязь, которую приходится уничтожать нам ради рейха, — вдруг он поднял вверх два пальца, не глядя Рихарда. — Вторая попытка найти русскую обойдется именно в эту сумму. Третья в три, если вы снова подадитесь приступу жалости и своей чертовой сентиментальности. Она же станет последней. Не удивляйтесь, всему есть своя цена, господин майор. И всем приходится платить…
Последняя фраза крутилась и крутилась в голове Рихарда, когда он, вернувшись домой, сидел в темноте своей спальни. Собаки, словно почувствовав мрачное настроение хозяина, тихо лежали у его ног и даже не пытались ластиться.
Чем придется заплатить немцам за тот ад, который творился на земле их руками? Ведь рано или поздно расплата придет. В лице коммунистов, которые уже переломили ход войны в свою сторону. Потому что это раньше Бог был с немцами, а потом он отвернулся от них, ужаснувшись тому злу, что творилось. Если раньше война была справедливой, ставя перед собой цели вернуть Германии былое величие, потерянное после Мировой войны, то с нападением на коммунистов она превратилась в кровавую войну на истребление. Теперь справедливость была совсем не на их стороне…
— Что ты делаешь, Рихард? — обрушилась на него мать, внезапно вторгшись в его темное убежище. — Эта русская в кухне… она же из лагеря! У нее может быть какая угодно зараза! У нее вши, Рихард! Вот куда возил тебя этот человек! Я знаю, что ты делаешь — ты ищешь эту проклятую русскую, которая предала тебя. Я же сказала, ее забрал эсэсовец. Бесполезно искать. Только он знает, где она, но вряд ли будет рад, если ты влезешь в его дела.
— Ротбауэр мертв, мама, — у него адски болела голова, как это обычно теперь бывало после всплеска эмоций, тем более подавленных на корню. Поэтому и старался отвечать как можно короче.
— Ты был у него?! Теперь я знаю, откуда эта картина с Мадонной. Я навела справки — ходили слухи, что этот человек спекулировал предметами искусства, которые вывозил из Остланда. О, я поняла! Ты просил Геринга! Господи, Ритци! — баронесса качнулась, и Рихард едва не сорвался с места, испугавшись, что она сейчас упадет. Но она успела выправиться — гордая, стойкая перед любыми невзгодами. — Ты обезумел! Ты представляешь, чем это тебе грозит?! Ты слишком долго был за границей Германии и даже не имеешь понятия, что тут происходит сейчас!
— О, сегодня я это увидел своими глазами! — ему пришлось повысить голос, отчего в висках застучало еще сильнее. — То, что газеты называют исправительными лагерями — это просто места для уничтожения людей. «Труд сделает свободным»! Этим прикрыто законное убийство сейчас, а в вину становится все что угодно — от несогласия с идеалами политикой рейха до национальности!
— Замолчи! Замолчи сейчас же! То, что делает рейх — делает только во благо Германии! — взвилась в ответ баронесса, перекрикивая его, чтобы заглушить слова сына. А потом она резко понизила голос, зашипела как змея. — Ты ничего не понимаешь! Влезая во все это, ты уничтожишь себя! Неужели ты не думал, зачем тебе показывают все это, хотя могли бы просто найти русскую по имени и фамилии в своих бумагах? Если ты не перестанешь, тебя поместят в такой же лагерь. Или еще хуже — объявят шизофреником и запрут в психлечебнице. Характер твоей травмы и твое «нервное расстройство», которое ты так явно демонстрировал сперва — отличная основа. И ни деньги, ни связи, ни твой чин и даже Рыцарский крест не смогут предотвратить этого. Остановись, заклинаю тебя! Ради меня! Ради своего будущего!
— Ты предлагаешь мне выставить себя трусом и отказаться от шанса спасти ее? Бросить ее на медленную смерть в лагере? — произнес Рихард устало, чувствуя, что совсем лишился сил в этом разговоре.
— Я предлагаю тебе поступить благоразумно, Ритци! Пока твоя жизнь окончательно не разрушилась. Да и кто будет считать тебя трусом в этих обстоятельствах?! Подумай сам!
— Я, мама. До конца своих дней я буду считать себя ничтожным трусом за то, что не воспользовался возможностью спасти ее. И ненавидеть себя за это. Для меня все решено, мама. Завтра я снова еду с этим человеком, чтобы найти ее.
Он произнес это, не повышая голоса или как-то иначе подчеркивая твердость своих намерений. Просто понимал — сделает это, и голова расколется от боли на сотни частей. Но баронесса все же разгадала его решимость и отступила с поля боя, гордо выпрямив спину и поджав недовольно губы, убежденная в своей правоте. И пока в воздухе медленно таял аромат ее духов, на какое-то мгновение в Рихарде вдруг проросло сомнение. Маленькое и тонкое, оно напомнило ему о том, что он действительно сильно рискует сейчас ради той, которой никогда не был нужен. Маленькая хитрая русская просто пользовалась им, и это продолжается даже сейчас, когда он словно взгромоздился на табуретку и набросил себе петлю на шею, и вот-вот выбьют опору.