Страница 155 из 400
Войтек выругался так грубо, что Лена в смущении опустила глаза. Он резко зашагал по маленькой спаленке Лены из угла в угол, кусая большой палец. Его тревога была настолько осязаема, что Лена почувствовала, как снова сползает в панику.
— Все добже, — вдруг сказал он после долгих размышлений. — Кажись, я знаю, что делать. Я все решу, Лена. Никому ни слова. Никто не должен знать. Твое платье, в котором ты была сегодня, когда… когда все это случилось. Отдай мне его, я сожгу на заднем дворе. Будем надеяться, что все обойдется. И что твой малец будет держать рот на замке.
В ту ночь Лена так и не смогла уснуть, несмотря на проглоченную таблетку веронала. Усталость была, но закрыть глаза и погрузиться в сон мешала неизвестность. Лена знала, что Войтек ушел из Розенбурга почти сразу же после их разговора. Столько времени прошло с этой поры! За окном успело потемнеть сумерками. Поэтому Лена до сих пор не понимала, удачно ли все происходит для них или нет.
Что, если тело нашли раньше, чем до него добрался Войтек? Что, если его самого схватили? Что, если вот-вот на пороге замка появятся эсэсовцы?
Только около полуночи раздался легкий стук в дверь, и на пороге появился поляк, усталый и грязный, но довольный. Он протянул Лене документы, и она с трудом удержалась на ногах от облегчения, нахлынувшего на нее волной.
— Никто теперь ни за что не найдет этого ублюдка, — произнес Войтек так уверенно, что Лена поняла — тело надежно укрыто. — Зато теперь у нас есть форма полицейского и его документы. Я бы сказал, что все, что ни делается, но… Как ты сама, Лена? Успокоилась?
Он коснулся пальцами ее волос, которые стали заметно короче теперь, и улыбнулся грустно, глядя на нее со странным выражением в глазах:
— Я бы отдал все, лишь бы этого не случилось…
— Я не хочу говорить об этом, — тихо оборвала Лена и отстранилась, чтобы прядь волос выскользнула его пальцев. Ей были неприятны чужие прикосновения. Близость мужчины, пусть и знакомого, почему-то нервировала. Вдруг захотелось, чтобы Войтек ушел из ее комнаты, где ему было запрещено находиться.
— Спасибо, что помог, Войтек. Без тебя я бы не справилась, — сказала она от всего сердца.
— Ты же знаешь, я для тебя сделаю все, — ответил на это поляк перед уходом, улыбаясь ей с нежностью. — И для меня ничего не поменялось… Несмотря на то, что сделала эта курва.
Письмо Рихарда Лена развернула только утром, когда собиралась к завтраку. Понимала, что едва развернет лист бумаги и прочитает строки, написанные уже знакомым почерком, то снова лишится самообладания, которое с трудом восстановила за ночь. Так и вышло. Только она прочитала «Моя нежно любимая Ленхен…», как слова расплылись перед глазами из-за слез.
Как она скажет ему о том, что произошло? Как объяснит, почему оказалась в лесу одна, проигнорировав его приказы? Рихард пытался предупредить, сделать все, что было в его силах, чтобы уберечь ее. Правду сказать было нельзя, а никакая ложь не была бы достаточным оправданием. Он просил ее, взял с нее обещание, а она нарушила свое слово. Она не сберегла себя. Для него не сберегла.
Я живу только наполовину здесь. Потому что большая часть моего сердца осталась в Германии, рядом с тобой. Я все время думаю о тебе. Все вокруг напоминает о тебе, моя Ленхен. И я считаю дни до той поры, когда смогу вырваться в отпуск. Говорят, в ближайшее время отпуска давать не будут, но я не теряю надежды снова увидеть тебя. Наяву, а не во сне, как это бывает сейчас. Я так часто думаю о тебе, что почти каждую ночь забираю тебя в свои сны. Ты знаешь это? Видишь ли меня ночами, как я вижу тебя?
Никогда не думал, что такое может случиться со мной. Настолько все необычно, настолько глубоко… Поэтому я уверен, что не ошибся — ты лесная дева, волшебное создание из сказок. Помнишь старую сказку, которую мы обсуждали, когда встретились? Про деву, сидящую на берегу Рейна, и увлекающую своей неземной красотой любого, кто проплывает мимо нее? Я уверен сейчас, что эта дева — это ты, мое сердце. Околдовала меня своими глазами, заворожила голосом, оплела золотом волос твоей косы…
Это письмо Лена сложила в тайник к остальным, которое получила от Рихарда. Почему-то подумала, когда закрывала половицу, что словно крышку гроба опускает на все, что связывало ее с ним — письма, фотокарточку, книги. Поговорка про двух зайцев была права. Ей нельзя гнаться сразу обоими. И она забылась совсем о том, где находится сейчас, и том, что немцы вовсе не люди в большинстве своем. Они звери, жестокие хищники, не знающие жалости…
Следующим утром за завтраком мимоходом, словно обсуждая городские сплетни, Айке рассказала, что вчера ночью не вернулся один из шупо с дежурства.
— Кто? А, Шнееман! Так, поди, где-то раздобыл домашний шнапс, перебрал и отсыпается сейчас, — отмахнулась Биргит раздраженно.
В последнее время она была очень обеспокоена дефицитом товаров, который установился на рынке страны. Поддерживать порядок, заведенный в доме, на привычном уровне становилось все сложнее. Им пришлось даже завести кур на заднем дворе, к большой радости Катерины, любившей возиться с ними, как когда-то дома, но положение дел это не особенно спасало.
А еще ее беспокоило состояние Руди, как сумела подслушать Лена. Не из-за того, что он мог выдать ее. Ее беспокойство было вызвано состоянием его здоровья. Лена успела привязаться к мальчику и искренне переживала за него.
— Мальчика наказали товарищи, — рассказала Биргит Айке, явно недовольная поведением сына. — По делу наказали. Как он только держится в Гитлерюгенд? Совсем не солдат, как его брат, упокой Господь его душу. Слабый и нежный. Недаром ему достается от товарищей…
У Руди ночью поднялся жар, и Штефан настоял на том, чтобы вызвать доктора для сына. Тот сказал, что у мальчика ничего серьезного. «Нервное», пожал плечами доктор, и для Биргит это стало лишним доказательством, что младший сын совсем не похож на своих ровесников, и это вызывало в ней только раздражение. Лена же всерьез встревожилась болезнью Руди. Бедный ее маленький рыцарь! Ей бы хотелось отдать многое, лишь бы пережитое не оставило никаких серьезных последствий для мальчика.
Лена сразу же поняла, о каком Шнеемане они говорят. У шупо, оказывается, было очень говорящее прозвище. Она не могла не переглянуться при этих словах с Войтеком, который допивал эрзац-кофе, прежде чем приняться за работу — вывозить вместе со Штефаном упавшие зимой парковые деревья и позднее пилить их на дрова.
— Шнееман — известный пьяница и пройдоха, каким был его отец, пока не утоп как-то по зиме в ручье, помнишь, Айке? Так что вернется и этот, когда просохнет. Позор нации, вот он кто!
— Кто — позор нации? — спросила шагнувшая в этот момент в кухню с подносом в руках Урсула. Лена не видела ее с момента, как они расстались в городе.
— Шнееман. Запил и запропал куда-то снова, — пояснила Биргит. Казалось, ни она, ни Айке не замечали, как напряглись при первом же упоминании шупо восточные работники, сидящие за столом. Как не обратили внимания на тот взгляд, который бросила Урсула на Лену. Зато его увидела Лена, обернувшаяся на молодую немку. И поразилась тому, что увидела в ее глазах.
Она знала о том, что шупо должен быть встретиться в Леной в лесу. И Лена тут же вспомнила, как странно вела себя вчера Урсула, как нервничала и как взяла с нее обещание молчать о том, что они разделились — впервые за недели, которые они ходили в город.