Страница 146 из 400
— Просто дай мне договорить, и ты поймешь всю важность моей просьбы, — Войтек с трудом поднял корзину с бельем и перенес ее дальше вдоль натянутых веревок, где Лена развешивала простыни. Потом взял одну простыню из корзины и протянул девушке. — Есть одно место. Дом на Вальдштрассе. Это в западной части города. Нужно оставить кое-что в этом месте. Кое-какие данные. Я бы сделал это сам, но… этот ублюдок из гестапо взялся за меня всерьез. Теперь это не просто догадки. За мной действительно приглядывают. Мне нужно пока быть тише воды-ниже травы… И в то же время нужно кое-что передать, понимаешь? Очень срочно передать. Если бы я мог сделать все иначе, я бы так и поступил! Но у меня нет другого выхода, Лена. Мне очень нужна твоя помощь.
Лена посмотрела в его потемневшие от тревоги глаза и поняла, что он не лукавит с ней, а говорит открыто и без прикрас.
— Это там ты оставлял данные о заводе в ….
— Да, именно там, — не стал увиливать Войтек. — Я не настаиваю, Лена. Я просто прошу. И пойму, если ты откажешься. Это очень большой риск…
— Я не откажусь.
Решение пришло быстро. Она знала, что поможет Войтеку еще до того, как он закончил свою просьбу. Потому что чувствовала, что должна помочь любыми средствами, чтобы поскорее закончить войну. И если англичане могли это сделать, если они союзники ее страны, она сделает все ради этого. И конечно же, не отступит сейчас. Чтобы хоть как-то загладить свою вину перед родиной и притупить острое ощущение, что она предает близких людей, живых и мертвых, из-за преступного чувства к Рихарду.
— Ты же понимаешь, что это не совсем безопасно, — проговорил Войтек, глядя ей в глаза. Лена только усмехнулась в ответ. Знал бы поляк, что она не просто сидела, сложив руки в оккупации, не говорил бы так. Ей не привыкать быть осторожной и постоянно контролировать все, что происходит вокруг, при этом стараясь быть неприметной для немцев. Ее хрупкое телосложение и малый рост были отличной маскировкой. Кто мог заподозрить, что юная девушка с широко распахнутыми будто бы от страха глазами способна носить на своем теле листовки или бланки паспортов, опасно балансируя на грани?
— Я сделаю это, — твердо повторила Лена. — Посылка большая?
— Это всего лишь небольшая записка, — пояснил Войтек. — Я расскажу, что нужно сделать.
Поляк помолчал немного, а потом сжал легко ее руку чуть пониже локтя в знак благодарности и кивнул коротко без лишних слов. Они оба понимали, что Лена рискует, соглашаясь передать информацию, которую удалось разузнать Войтеку. Он не сказал ей ничего из того, что написал британцам, а Лена не стала спрашивать. Она помнила еще по прошлым дням работы с минской группой, что чем меньше ты знаешь, тем меньше скажешь на допросах в гестапо. Поэтому все, что ей было нужно знать — это место, где она должна была оставить записку и где забрать ответ, если такой был.
Вот так Лена стала связной между неизвестным ей человеком в уютном домике с красными деревянными ставнями на Вальдштрассе и Войтеком, собирающим информацию с иностранных рабочих. Она никогда не интересовалась, кто он, и как сложилось так, что он связан с Британией. Она ни разу не видела жителя этого домика за все месяцы, что ходила на Вальдштрассе. Просто раз в десять дней оставляла записки в указанном месте в саду под большим глиняным вазоном, в котором в середине марта зацвели крокусы и гиацинты, и забирала ответ через несколько часов, когда возвращалась из города. Войтек был прав — ускользать на пару часов от Урсулы и Айке было совсем несложно. Чувствовала ли она угрызения совести, что обманывает немок и нарушает обещание, данное Рихарду? Нет, совсем нет. И потом — что может случиться в городе, когда кругом на улицах встречались прохожие? Лене нужно было хотя бы в малом, по капле, но помочь приблизить победу в этой долгой жестокой войне. И ей очень хотелось надеяться, что известная поговорка про камень и воду, была истинной.
Мечты Лены и Катерины, что неудача нацистов под Сталинградом, приблизит конец войны не оправдались. Месяц сменялся месяцем, уже зазеленела первая листва за окном, но ничего не происходило. Лена слушала каждый вечер сводки Вермахта по радио, но не могла понять, правду ли говорят немцы, когда передают о своих успехах на Восточном фронте. По информации нацистов, советские войска двинулись в наступление под Харьковом, но прогнозы, которые печатали в газетах, предрекали очередной провал Красной армии, подобные тем, что случались раньше. «Немецкая армия непобедима», гласили заголовки и твердили по радио, и взятие в марте Харькова немцами только подтвердило эти слова, к огромному разочарованию Лены.
Больше сведений поступало от Войтека, с которым Лена снова сблизилась, связанная общей с ним тайной. Он слушал по ночам британцев, днем пряча радиоприемник под полом в гараже, ведь обнаружение приемника означало для него верную смерть. По его словам, союзники так и не открыли второй фронт, как планировали когда-то, но зато провели совместную встречу, чтобы обсудить дальнейшие действия. И стали активны в Африке, где немцы терпели одно поражение за другим.
— Если разбить немцев в Африке, то они не получат нефть для своей техники, — рассказывал вполголоса Войтек за ужином, когда они садились рядышком за стол и, склонив головы близко друг к другу, обсуждали новости. — И, кроме того, британцам и американцам откроется путь на Италию. А если еще и русские сумеют отстоять свои ресурсы, и если отбросят немцев от Кавказа, то все. Год, и «краутам» придет конец.
— Еще один год? — ужаснулась Катя, тоже жадно ловившая каждое слово.
— Чем раньше откроют второй фронт, тем быстрее это случится, и тогда…
— О чем вы там шепчетесь? — только резкий оклик внимательно следившей за работниками Биргит, заставлял их отшатнуться друг от друга и делать вид, что ничего такого они не обсуждали вовсе, а просто беседовали о разных пустяках. Но Биргит невозможно было провести. С каждым днем она становилась все требовательнее к работникам, особенно к девушкам, уже не скрывая своей ненависти к русским. А когда Айке в середине апреля получила письмо через Красный крест, что один из ее сыновей жив и находится в советском плену, и вовсе ожесточилась, завидуя чужой удаче.
И Биргит была не одна в своем отношении к восточным работникам. Почти каждая семья в городе потеряла под Сталинградом сына или мужа, потому накал неприязни и жестокости со стороны немцев только усилился. Лена очень часто во время визитов в город видела новую жертву на виселице, предназначенной для беглых остарбайтеров. Нацисты не смотрели ни на пол, ни на возраст, и часто можно было увидеть даже девочек-подростков, которые, оторванные от родного дома, не выдерживали условий труда в Германии. А еще на помосте в центре города все чаще появлялись девушки, обвиняемые в связях с немцами. Их судьба была незавидна: после публичного позора их отправляли в трудовые лагеря.
Слухи об этих местах передавались от работника к работнику по цепочке, и каждый пригнанный с Востока слышал об этих местах, которые почти ничем не отличались от лагерей смерти. Эти бедняжки были не виноваты в том, в чем их обвинял плакат, висящий на их груди. Большинство из тех, кто появлялся на помосте, были жертвами насилия, но для немцев не было разницы. Половая связь, даже против желания — преступление против чистоты крови, и единственным смягчением приговора была замена быстрой казни через повешение на медленную смерть в лагере.
И Лена плакала, возвращаясь в Розенбург из города, от ужаса и горя. Ей казалось, что она уже давно должна была привыкнуть к смертям и злу, которое творилось вокруг. Но нет — все так же ее цепляло за живое, оставляя глубокие раны в сердце. И казалось уже таким нереальным то, что было между ней и Рихардом когда-то. Прекрасным сном, где Лена была так счастлива и не ждала с тревогой завтрашнего дня.