Один триллион долларов

– А что вы будете делать, если победит кандидат «против всех»?

– То же самое, что мы будем делать всякий раз после выборов: готовиться к следующим выборам, которые состоятся через четыре года.

– У нас уже есть всемирный президент, – сказал Малькольм Маккейн в одном из телевизионных интервью. – Вы все его знаете; его зовут Джон Сальваторе Фонтанелли. Разве это не очевидно? Повсюду в мире происходит то, чего хочет он. Случайно он захотел, чтобы повсюду были сооружены избирательные участки, потому что в его голове возникла утопическая идея. Но хотя каждому ясно, какое это все безумие, ему все равно подчиняются.

Маккейн был первым, кто воинственно выступил против плана Фонтанелли. В объявлениях, плакатах и телевизионных роликах, оплаченных Morris-Capstone, намерения Фонтанелли высмеивались или подвергались нападкам. В Европе его пропагандисты сдержанно рассуждали в интеллектуальных ток-шоу о том, что, хотя в идее «мирового правительства» и есть некий «шарм», все же она преждевременна, даже для первого шага. В еженедельниках они расписывали, как миллиард индусов и миллиард китайцев в соответствии с планом Фонтанелли в будущем будут определять судьбу европейцев. В Израиле радиоролики предостерегали от того, чтобы дать арабам хоть толику участия в обсуждении болевых точек еврейского государства, тогда как оплаченные каналы арабского телевидения объясняли, что «да» плану Фонтанелли означало бы распахнуть все ворота и двери тлетворному влиянию коррумпированного, морально разложившегося Запада. В США полнополосные объявления и минутные ролики в самое дорогое телевизионное время трубили: «Американский президент – самый могущественный человек в мире. Нет оснований что-то менять в этом положении», и на машинах появлялись наклейки с картинкой, подражающей логотипу We The People, и надписью: Just Ignore!

Представитель США в ООН в необычайно резких выражениях критиковал решение Кофи Аннана о поддержке запланированного «триллионером» референдума. В хорошо информированных кругах считалось после этого, что дни генерального секретаря сочтены.

Марвин остановился на каменистой обочине и стал рассматривать мотель издалека. Перед входом красовался вырезанный из цельного древесного ствола медведь гризли. Расположение двух низких, вытянутых в длину строений с желтыми стенами соответствовало описанию. Судя по припаркованным машинам, занято было всего два номера, и в одну из двух машин – старый «форд пикап» – как раз снова погружались двое кряжистых мужчин, похожих на путешествующих лесорубов.

Он снова включил скорость и проехал последний участок пути до парковки мотеля. За приемной стойкой сидел неряшливого вида мужчина со странным лицом без подбородка и волосами, завязанными в хвост, и больно уж уныло вел процедуру оформления.

– Можно ли позвонить из комнаты? – спросил Марвин, когда рецепционист сортировал деньги в кассе.

– Просто наберите в начале ноль, – буркнул тот.

– И за границу?

– Да. – Он подвинул ключ по стойке. – Номер третий, от входа сразу налево.

Комната была оклеена жуткими коричневыми обоями, но все остальное было в порядке. Марвин умылся, посмотрел в окна на две стороны света, не обнаружил ничего, кроме леса, леса и еще раз леса, потом сел на кровать и взял телефонный аппарат на колени. Никаких мобильных телефонов, предупредил его Бликер. По ним можно запеленговать твое местонахождение на земном шаре с точностью до десяти шагов. Логично. Это входило в их план. Который он им испортит, даже если это будет последнее, что он сделает.

Марвин немного подумал, потом набрал длинный номер. Ответил женский голос, он назвал имя, его переключили, и сражу же ответила другая женщина, говорившая по-английски с очаровательным итальянским акцентом.

– Хэлло, Франческа, – сказал он. – Это я, Марвин.

– Марвин? – ахнула она, казалось, чуть не упав в обморок у телефона. – Ты где? Что?.. Я все время о тебе думаю, Марвин, каждый день и… Я купила твой CD…

– Франческа, – мягко перебил он ее. – Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь?

– Франческа, дорогая, ты должна разузнать для меня один номер телефона…

– Часто говорят о мирной перестройке Южной Африки как о чуде, – сказал Нельсон Мандела во время государственного визита в Австралию. – Кажется, для всего мира было ясно, что Южная Африка должна погибнуть в кровавых расовых конфликтах. Но руководители различных общин и политических партий опровергли пророков гибели благодаря своей готовности к переговорам и компромиссам. Если опыт Южной Африки что-то значит для мира в целом, то в качестве образца я надеюсь на то, что там, где люди при желании собираются вместе и преодолевают свои разногласия ради всеобщего блага, там можно найти мирные и справедливые решения даже для самых трудных проблем.

Слушатели, собравшиеся под открытым небом, вежливо аплодировали. Свет был окрашен в осенние тона, Австралия вступала в холодное время года.

– Уж больно елейно, – шепнул один из журналистов своему соседу и поднял руку, чтобы задать вопрос: – Ходят слухи, что вы были бы обязаны должностью Всемирного спикера концерну Фонтанелли?

Мандела задумчиво оглядел спросившего.

– Я знаю об этих слухах, – сказал он. – Они неверны. Если меня выберут, то это сделает не мистер Фонтанелли, а люди всех народов земли. Им я и буду обязан. Но в случае, если я буду избран, вы сможете ждать от меня, что я буду делать то же самое, что я делал всю мою жизнь: умирать за правду и справедливость.

Возник общий неопределенный шум. Часть слушателей, в первую очередь приглашенные гости из бизнеса и политики, казалось, сочла вопрос журналиста неуместным.

– Прихоть судьбы, – продолжал Нельсон Мандела с мягкой, почти извиняющейся улыбкой, – такова, что в рамках нового финансового мирового устройства первым пострадает как раз мистер Фонтанелли. Потому что он в свое время вступил в права наследства, не заплатив положенный в таких случаях налог. Такова правда. И это несправедливо. Мы не сможем этого терпеть.

49

Так вот чем это кончилось.

Освещение в фойе, казалось, было тусклее, чем обычно, голоса в коридорах глуше, цвет всей обстановки мрачнее. Люди, которые еще вчера относились к нему как к властелину мира, теперь избегали его, смотрели на него, как на обреченного.

Адвокаты, окружившие массивный стол, словно стая злых собак, застыли, когда в зал для переговоров вошел Джон Фонтанелли. У них были влажные пятна пота под мышками, на столе перед ними громоздились горы бумаг, и у некоторых вид был такой, будто они всю ночь здесь кровожадно грызлись. В воздухе пахло массовым убийством.

– Ну, что? – спросил Джон, садясь.

– До сих пор нет полной ясности, – пролаял шеф юридического отдела, очень грузный человек с венозными веточками на коже и толстыми пальцами. – В какой стране платить налог? В Италии? В США? На какой правовой основе могут быть потребованы дополнительные выплаты?

– Какую правовую систему вообще применять, если вести переговоры? – тявкнул приземистый адвокат со скачущим кадыком.

– И как обстоит дело с законной силой договоренности, к которой вы пришли с итальянским правительством? – гавкнула тощая, голодающего вида блондинка, тыча в его сторону шариковой ручкой, как рапирой.

– Но поскольку мистер Фонтанелли эту договоренность не выполнил, – накинулся на нее другой, толстый и с угреватой кожей, – мы не можем на нее ссылаться.

Джон Фонтанелли поднял руку и подождал, когда установится тишина. Они смотрели на него, с трясущимися губами, тяжело дыша, вывалив языки, и только того и ждали, когда их выпустят из вольеры, чтобы наброситься на врага, а пока смотрели на него и выжидали.

– Сколько? – спросил он.

– Пятьсот миллиардов долларов, – бухнул один.

– Самое меньшее, – добавил другой.