Страница 92 из 93
— А зачем? Тут целая деревня баб, — спросил я, не отводя глаз от девицы.
— Нам незачем, жрец попросил. Видишь ли, хочет он пойти к малахам и рассказать им о своем боге, но малахи не любят чужаков, убивают каждого, что входит в их леса. Так он вбил в голову, что если он заговорит с ними на их языке, его не утыкают стрелами. Дурак. Но за живого малаха он обещал хорошую цену.
Я обернулся к Полузубому.
— Так это для жреца? Только ради языка?
— Он так сказал. Но если он и как-то иначе попользуется ей, я возражать не буду. А ты?
Ничего не ответив, я вновь посмотрел на девушку. Она ничуть не уступала Дагне Сильной, хоть и была всего на четвертой руне. Ее нрав и фигура дышали неукротимостью. Она как дикая кобыла с развевающейся гривой, как драккар, вздымающийся на волны во время бури, как гибкий меч, врезающийся в нежную плоть.
Один бритт протянул руку, ухватил ее за грудь и сжал. Ма́лаха изогнулась, лязгнула зубами, но обидчика не достала. Тогда я не выдержал и дернул его за верхний край плаща так, что фибула сломалась, и ее острый край воткнулся ему в шею.
Проклятая бездна! Это был самый сильный в деревне хускарл, девятая руна, и самый уродливый, с ожогом, отчего казалось будто ему содрали кожу и небрежно залепили раны багряной глиной.
— Нордур, — процедил он уцелевшим уголком рта. — Кибидэ!
— Он назвал тебя грязной псиной, — подсказал сзади Полузубый.
— Псиной или псом?
— В нашем языке нет разницы.
— Тогда пусть живет, — сказал я, прикидывая, как быстро меня сейчас закопают.
Полузубый перевел наш разговор уроду, и тот расхохотался, положил лапищу мне на голову и потрепал за волосы, будто я какой-то щенок.
— Кажется, ты понравился Углежогу, а тебе понравилась девка. Значит, ты за ней и будешь смотреть. Как знал, что она тебе придется по нраву. Такие мелкие любят баб покрупнее.
А малаха перестала изрыгать проклятья и теперь смотрела на меня. Поймав мой взгляд, она презрительно выплюнула:
— Ту́шке.
— Что это значит? — спросил я у Полузубого.
— Кто знает? Был у нас старик, который понимал их клятый язык, но его убили три года назад. Теперь никого не осталось. Разбирайся сам.
Полузубый прокричал несколько слов, и бритты начали расходиться, кроме разве детей. За эти дни мелюзга попривыкла ко мне. Они пробовали обзывать меня, раз уж я не силен в бриттском, но как раз бранные слова я знал неплохо, навешал им тумаков, и от меня отстали. Девка-малах им пока не наскучила, потому дети решили повеселиться над ней, особенно пока та в путах.
— Так ты что, оставишь ее возле столба? — крикнул я вдогонку Полузубому.
— На одну ночь, а там посмотрим, — махнул тот в ответ.
Живодер тоже ушел. Кажется, он подыскал себе женщину здесь, что немудрено: мужчин не хватало на всех. А еще он перестал меня замечать. После Одноглазого к нему пошли и другие бритты за красивыми рисунками на теле, и шестирунный норд стал ему не нужен.
Впрочем, я никогда и не считал его другом или соратником. Навязчивый случайный попутчик, вот и всё.
В этом селении я чувствовал себя настоящим изгоем. Я не знал бриттского, они не знали нордского, тут не было ни одного ульвера, а я давно не был в одиночестве. Последний раз — в Растранде после неудачного принесения жертвы, рыбацкой деревне, где жили одни старики. А потом я попал в хирд к Альрику Беззащитному и больше не оставался один, рядом всегда находились мои собратья.
— Что, малаха, теперь ты тоже изгой?
Она даже не посмотрела на меня. Гордая, хоть и вымокла с головы до ног.
Бриттские детишки покрутились вокруг да и разбежались по домам. Дождь припустил сильнее. Синяя краска понемногу размывалась, стекала с ее лица, оставляла пятна на одежде. Я подошел и краем плаща стер остатки краски. Да, она была хороша, даже синяк под глазом ее не портил.
Она фыркала, бранилась и шипела, точно дикая кошка, дергала веревки, рассчитывая, что от воды они размокнут. Но я уже испробовал их прочность, куда там четырехрунной…
Вот на такой бы я женился охотно и без приданого. Дети стали бы ее приданым: сильными, храбрыми, крепкими.