Страница 48 из 82
Глава 1756
Пока Артеус удерживал волшебными щитами атаки техник наемников, а Шакх использовал собственные артефакты, Лэтэя что-то обсуждала с Арнином. Хаджар почти не слышал их разговора.
Пусть он и и не использовал в битве энергию и терну напрямую, но это не означало, что они не бушевали в его теле, разгоняя ветер по венам. И хотя бы просто постепенно залечивали раны.
Несмотря на то, что Хаджар достиг в развитии крепости физического тела того предела, на который мог рассчитывать смертный, это не никоим образом не давало ему преимущества над стоявшими выше.
Раньше, когда он не обладал полными знаниями о пике пути развития, то наивно полагал, что тело крепости Звездного Артефакта способно выдержать атаки Дикого Бога так же легко, как и вообще любого, находящегося на уровне смертного.
Но как и когда-то заблуждались в Лидусе, полагая, что адепты способны летать, переворачивать горы и осушать океаны взмахами руки, так и большая часть смертного региона неправильно представляла себе пик пути развития.
Что вполне объяснимо.
Сильнейшие и глупые отправлялись в Северные Горы и их уже никоим образом не волновала жизнь остальных регионов.
Сильнейшие, но чуть более разумные, призывали испытание Небес и Земли и там уже либо в земли бессмертных, либо бесплотным безумным духом доживать последние мгновения перед пустотой.
Так что тот факт, что Дикие Боги могли жить многие века и даже тысячи лет — оставался сокрытым для большей части смертных. Как и факт того, что со временем они становились сильнее.
В Чужих Землях попросту не допускали того, чтобы Дикие Боги жили дольше пары дней, после своего “рождения.” Иначе это могло грозить бедой слишком многим людям.
Людям…
Мысли Хаджара все затухали и затухали, а сам он погружался в теплую мглу.
Под укутанным мраком небом, рассеченным лучами мерцающих звезд, посреди луга сидела одинокая фигура. Легкий ветер шелестел над травой, сплетая над ней нежные вздохи. Вдалеке спокойно качались силуэты деревьев и, если бы он умел, то прислушался к тем секретам ночи, что выдавали их кроны.
Но не умел. Магия никогда его не интересовала. Она не помогала выжить там, где прошла почти вся его жизнь. Только то, что может убивать или, наоборот, сберегать от погибели — вот весь смысл его одинокого существования.
Проклятый мудрец…
Пальцы музыканта, сидящего на камне, ласкали струны инструмента, порождая призрачную мелодию, осторожно прокладывающую себе путь сквозь тихую ночь. Ноты, казалось, пели свою собственную песню, резонируя вместе с ностальгией, пропитавшей воздух.
Мелодия, пронизанная надломленной грустью, вместе с ветром вздыхала о давно угасших мечтах и любви, песком ускользнувшей сквозь грубые пальцы.
Он пытался играть красиво и изящно. Так, как когда-то давно задумывался предок этого инструмента, отданный Борею, но у него не получилось.
Он был рожден лишь чтобы держать меч. Все, что могли его руки — разрушать, но никак не созидать. Таков его удел. И даже если мудрец уверял, что у него — у Черного Генерала, не было судьбы до момента, пока он не спустился с Седьмого Неба — это не так.
Судьба есть у каждого. И не обязательно вписывать её перипетии чернилами в Книгу Судеб. Достаточно просто, чтобы человек сделал выбор. А где первый выбор, там и первые последствия, а затем снова выбор и опять последствия. И так, с первым вздохом, с первым криком, дитя, еще не открывшее глаз и не узревшее мир вокруг себя, уже сделало выбор.
Или выбор был сделан за него… Ляо Фэнь, наверное, смог бы рассудить, но, как всегда, ответил бы так, что и не поймешь…
А мелодия все лилась и лилась. Её ритм медленным танцем вел в паре образы тысячи воспоминаний. Высокие ноты, дрожа от скорби и слабости, тянулись к звездам, словно ища среди холодного блеска чужих цветов утешения; а низкие ноты гудели мрачной мудростью, прижимая мелодию ближе к земле. К тому, что реально.
По мере того, как он продолжал играть, мелодия постепенно обретала собственную жизнь, переплетаясь с вздохами ветра над травой и шепотом деревьев. Казалось, все вокруг слилось в единой порыве музыки и бережная, как поцелуй матери, печаль песни отражала быстротечность окружающего мира.
Он уже не помнил большинство имен тех, с кем враждовал. И почти забыл тех, кто бился с ним плечом к плечу, проливая кровь и слезы в нескончаемых битвах.
И все же, несмотря на печаль, мелодия несла в себе тонкую, почти неслышимую красоту, улыбающуюся пронзительным напоминанием о хрупком балансе между радостью и скорбью, вплетенным в суть мироздания.
Будто сами ноты тянулись к любому, кто мог им внять, в поисках связи с теми, кто, как и их создатель, познали не только любовь, но и потерю, но даже так — все еще смел надеяться на что-то большее, чем падение в вечную пустоту, тянущее сердце на дно.
И когда последние ноты мелодии затихли, давая возможность цикадам и сверчкам попытаться затмить их своим пением, ночь, казалось, ненадолго затаила дыхание, плененная песней и теми воспоминаниями, что та пробуждала.
И только звезды над головой оставались нисколько не впечатленными произошедшим. Столь далекие от мирских забот и метаний души, что в их мерцании не найдешь ни соболезнований, ни даже немых слушателей.
— Мне всегда это казалось самым прискорбным в твоей истории, генерал, — произнес голос столь же отвратительный, сколь прекрасной была наружность обладателя.
Среди теней заклубились сумерки, буквально выплюнув в реальность существо, от вида которого озера превращались в болота, а леса в пустыни.
Сгорбленный, с покрытыми струпьями руками, изломанными пальцами, горбатый и хромой, укутанный в рваный плащ. И когда редкие отсветы Миристаль (единственной из звезд, кто даже это создание одаривала светом) выхватывали его лицо, то редкий наблюдатель сдержал бы рвотный позыв.
Сперва могло показаться, что это и вовсе оживший скелет, но, если приглядеться… вот череп прямо на глазах обрастал тончайшими лоскутами плоти, обтянутой пергаментной кожей. Но это не спасало общий облик — зияющая дыра с перегородкой вместо носа, впалые глазницы, сияющие двумя нечеловеческими глазами и редкие отростки то ли волос бороды, то ли костей-жгутов.
Уродец, тяжело опираясь на посох, подошел к камню и сел рядом с ним. Но не было ни чувства страха ни, тем более, отвращения. Он смотрел глубже. Как учил Ляо Фень. И там, куда дотягивался его взгляд, он видел в визитере вовсе не уродство.
— Пройдут эпохи, друг мой, и все, что запомнят о тебе… — уродец выдохнул облака зловонных миазмов. — Не знаю, даже… может назовут безумцем… или кровавым убийцей… но вряд ли кто-то запомнит, что ты принес им способ защитить себя от произвола богов и создал силу, доступную лишь смертным… как ты её назвал, кстати?
Уродец говорил с паузами, но не потому, что задумывался, просто каждый вздох давался ему с большим трудом, а грудь, вздымаясь, трещала сухим деревом.
— Терна, — ответил он.
— Терна, — повторил уродец. — красиво…
Они какое-то время сидели молча, каждый думая о своем.
— Ляо Фень нашел бы забавным… что ты придумал людям музыку, но этого не останется даже в легендах, — продолжил визитер. — потому что не может быть кровавого убийцы… Врага Всего Сущего… Черного Генерала, Цепного Пса Дергера… который создал бы хоть что-то прекрасное. Не говоря уже о музыке…Пусть и если бы… ты создал её Закон… он бы был куда весомее… того, что служит тебе мечом…
Он посмотрел на ножны, приставленные к камню, а затем повернулся лицом к лицу с уродцем.