Страница 41 из 173
— Идеи эти, Ваше Высочие, необычны, — промолвил он, выслушав мои мысли, — но рассудительны и интересны. Сейчас в кавалерию лошадей берут по принципу «что нашли», а находят не так чтобы лучших. На действительно хороших конях ездят, как правило, старшие офицеры да генералы. Лишь в гвардии имеются некоторые ограничения на размеры и масти, чтобы и на полях сражений издалека можно различить полки, и на парадах всё было единообразно.
Я кивнул, вспоминая, что и царской России наблюдалась подобная ситуация.
— Я не боевой офицер, конечно, — продолжил чиновник, — но думаю, что иметь в одном полку лошадей одной породы более логично, поскольку в таком случае нет особой нужды учитывать различия в характерах животных, которые могут сильно отличаться от породы к породе. Ведь известно, что обычный конь и чистокровный, — два совершенно разных скакуна. Другое дело, что последнего и не каждый граф себе может позволить, да и нервным может быть такое животное почти наверняка. Так что выбор полукровок станет более разумным решением. Если хотите, я напишу вам имена полковников-кавалеристов, с которыми вы можете обсудить эти вопросы более обстоятельно...
Последующие три недели я только этим и занимался, поскольку понимал, что ближе к лету кавалерия уйдёт с зимних квартир. Многие из спрашиваемых согласились с тем, что единообразие желательно, но всё упирается в финансирование. Даже полукровки могут стоить в три или четыре раза дороже обычного коня. Так что вопрос стоял не в форме «Что лучше?», а «Как выгоднее?»
В результате я пришёл к выводу, что начинать надо с элитных воинских частей, глядя на которых начнут чесаться и обычные конные полки. Ну а это значит, что к роте моих дворцовых пеших лейб-гвардейцев следует добавить и эскадрон. Почему нет? Я — капитан, так что могу запросто командовать двумя ротами, в каждую из которой назначу по лейтенанту. Что же до заказов тяжеловозов, то решил пока повременить. Вот прибудут два моих стада коров, тогда и сравню с теми, что заказало Министерство сельского хозяйства. Пока я этому франкскому банку доверяю, но и проверять надо периодически, чтобы потом не было слишком большого разочарования.
***
Незаметно наступил январь. Почему я так выразился? Просто здесь начало месяца никак не празднуется. Поначалу было непривычно, но это чувство быстро прошло. Не становиться же белой вороной, предлагая людям отмечать то, до чего им и дела нет? Вот только для меня первое января не прошло буднично, поскольку объявилась Марфа. То ли случайно, то ли она меня поджидала, но когда я в очередной раз выходил от алхимика Лина, то около его башни женщина и подошла ко мне. Хоть место было и нелюдное, но я кивнул ей в сторону жилища алхимика и заговорил лишь за воротами.
Из довольно сбивчивого объяснения я вычленил основные для меня моменты: после трудоустройства долгое время за ней наблюдали; когда же через три недели все в особняке стали готовиться к какому-то фамильному торжеству, то глаз с Марфы старались не спускать, но благодаря суете ей удалось подсыпать яд в салат; потом, правда, женщину заставили съесть ложку приготовленного, но она взяла с края и, возможно, порошок при перемешивании салата туда просто не добрался. Далее кухарка действовала, как я ей и говорил, но выгонять её никто не собирался, поскольку в предпраздничной суете и другие сумели посуду побить.
Так что Марфе пришлось на следующий день уронить на пол супницу, и вот тут ей досталось сполна. Видимо, шеф-повар накопил много негативных эмоций за последние дни, и требовалось на ком-то спустить пар. Скандал получился изрядный, так что никто и не удивился, когда кухарка сказала, что хочет получить расчёт. Денег ей, конечно же не выплатили.
Все последующие дни она скрывалась на квартире своей замужней сестры, сказавшись больной. Ну а потом пыталась было пройти на дворцовую территорию, но её не пустили. Вот невдалеке у ворот она и дежурила несколько дней, пока не увидела, как моя карета поехала в город. Если бы не толчея, то она карету ни за что не догнала, ну а за городом просто спрашивала у прохожих, не видел ли кто экипаж. Я дал Марфе двадцать рублей, — всё, что у меня было с собой, — и наказал переселиться в гостиницу. Новый адрес скажет мой лакей, которого послал с женщиной. Он же приведёт к ней и дочь, ну а дальше посмотрим, что можно сделать.
Встреча получилась, конечно, сумбурной, но с моей груди как камень сняли. Очень было неприятно думать каждый день, что из-за моей войны с далёкими родственничками, могут пострадать совершенно посторонние люди. Да, это простолюдины, о которых дворянам и задумываться неприлично, но я-то человек двадцать первого века, и меня все эти сословные отношения всё ещё раздражают периодически.
Не могу не отметить, что повод для некоторого пренебрежения всё же имеется. Местные крестьяне — зачастую довольно ограниченные люди, чей интерес иногда не простирается дальше собственного забора. Лишь понимание, вскормленное с молоком матери, что в одиночку выжить трудно, заставляет многих крестьян заниматься общественными работами в деревне. Ну там ограду вокруг неё поставить, чтобы крупные животные не вошли ночью в поселение, или очистить русло реки от затонувших брёвен. Те же, кто думают, что могут потянуть всё сами и не хотят ни от кого зависеть, переселяются на хутора. У кого-то получается, у других — нет.
Но даже живя общинно, крестьяне редко когда интересуются тем, что происходит в десяти или двадцати километрах от них. Вот одно соседнее поселение, вот другое. Этого вполне достаточно. Если где-то происходит какое-то событие, то оно оценивается часто лишь с одной позиции, — что можно с него получить лично для себя. Сгорает соседнее село? Плохо, если там проживал умелый кузнец, или лавочник, продающий нужные товары. Если от такого села польза неочевидна, то можно даже позубоскалить, что там собрались дурни, не уследившие за огнём. И так во всём.
Вероятно, это всеобщая проблема, поскольку в Арелате подобное тоже наблюдалось, как однажды заикнулась Елена Седьмая. «Моя хата с краю, я ничего не знаю», — гласит известная поговорка. (Не будем сейчас вдаваться в размышления, что русские в хатах, как правило, не жили.) Как с этим бороться, — ума не приложу. Да и получится ли что-то изменить? Вряд ли. Это, скорее, проблема этносов, не видящих необходимости всегда жить общинно, в отличие от юго-восточных народов, чьё выживание напрямую зависит от совместной работы.
Если лет через десять я начну войну с Булгарией, вне зависимости от того, поддержит меня кахан или нет, то хочется быть уверенным, что поддержит мой народ. Война-то будет не оборонительной, когда хочешь или не хочешь, но приходится брать в руки оружие. Война будет восприниматься как захватническая в тех губерниях, что находятся далеко от восточных границ Империи. Там большинству людей безразлично, что булгары нападают на наши пограничные поселения и вырезают их жителей под ноль просто потому, что могут... Просто потому, что считают эти территории своими.
Вот об этом я и говорил тому десятку человек, которые должны были по моей задумке составить ядро ведомства государственной пропаганды. Конечно, про Булгарию я им не сказал, а просто привёл в пример балканские недогосударства, которые тоже частенько пошаливают. Впрочем, хазары, с которыми хочу подружиться, так же совсем не белые и не пушистые.
— Запомните, — поднимаю я наставительно палец, — в политике нет друзей. Ни одно государство ради союзника не начнёт что-то делать, если это не выгодно. Вам не следует на страницах газеты поругивать всех иностранцах без разбору, но и расхваливать тоже не стоит. Наши подданные должны понимать, что не существует на земле места, где народам живётся идеально. Везде есть достоинства и недостатки. Вот только старайтесь почаще писать о чужих недостатках, чтобы читатели не стали завидовать тем, кто живёт заграницей. Пишите об этом разумно, дабы не перегибать палку. Если же пишете о чём-то хорошем, то следует обязательно упомянуть о хорошем и у нас. Понятно, что если пишете о плохом, то о подобных вещах в Империи писать не следует... о них и так знают.