Страница 59 из 79
— Ну нет уж, извини, Султанов, я это терпеть не намерена! Сейчас же всё поменяй! — Привстаю в кресле.
— Даже не подумаю.
Он получает ключи. А я стою. Никуда не иду. Не подгоняю Алёнку, не спешу к лифту.
И тут до меня доходит, что я как будто жду его.
Жду Султанова!
Давно могла бы уйти, оторвать дочь от автомата и, поднявшись наверх, распаковаться, помыться, расположиться… Но нет, я трусь возле кресла. Валентина с мужем стоят у окна возле лифтов. Болтают, ожидая, когда Андрюшка наиграется. Мне детей из-за столба не видно. Но иногда они громко взвизгивают, потом снова молчат. А я стою. Хотя не обязана.
— Ты хочешь вместе со мной подняться? — нагло смотрит на меня Султанов и улыбается, бросая жадный, многообещающий взгляд.
Он как таран. Его совершенно не волнует, что сказала Ирка, что о нас узнал Родион. Ему главное — заполучить меня обратно. Я не могу сказать, что меня это не цепляет. Я уже вообще ничего конкретно сказать не могу.
Меня бросает из стороны в сторону. Я то злобу ловлю, то бабочек в животе.
Но я же давным-давно решила! Он — табу! Он меня унизил, обидел, уничтожил…
Почему тогда сердце замирает и томится, когда он выискивает меня взглядом и смотрит в упор? Ну как во мне могут жить все эти чувства одновременно? Ненависть и страсть! Обида и любовь! Злость и нежность!
— Нет! Я просто задумалась, Марат. — Дёргаюсь, понимая, что он поймал меня с поличным.
Неловко признаваться, но он прав. Я непроизвольно, совершенно бессознательно хочу подняться втроём в лифте. Он, я и Алёна. И полюбоваться на то, как они с дочкой легко и весело общаются.
И я не знаю, зачем мне это надо.
Я так хорошо начала. Была такой гордой стервой, когда он пришёл в нашу школу, а сейчас совсем расклеилась.
— А где моя дочь? — открыто интересуется Султанов.
Он, видимо, тоже в прострации. Вроде не глухой, но явно ничего не соображает. Детей не видно, но слышно, они периодически визжат и смеются.
Смотрим друг другу в глаза.
— Куда убежала моя дочь?! Где Алёна? — и если до этого он говорил почти шепотом, флиртуя и соблазняя меня, то эти слова он произносит громко, в полный голос.
— Я тут, — тихо говорит дочка, выглядывая из-за столба. И ведь обычно ничего не слышит, если надо идти писать прописи, но обязательно прибежит, если можно смотреть мультики или кто-то раздаёт сладости. Так и тут — то, что я предпочла бы донести до неё в другой обстановке, она разобрала сквозь весь гомон.
Не могу ничего предпринять. Опять парализовало. День бесконечных потрясений. Мне бы сказать, что дядя Марат шутит. Но я просто двигаюсь ей навстречу на деревянных ногах. И Султанов идёт к ней.
— Алёна, послушай. Мы давно хотели…
Господи, холл санатория, какие-то люди с чемоданами, администратор, развесившая любопытные уши, уборщица, включившая пылесос… И мы втроём со своими гиперважными признаниями.
Я боюсь её реакции, но… Очевидно, зря! Она заглядывает ему в лицо, и в её глазах столько радости, как будто только что маленькая девочка нашла самый настоящий клад.
— Да, я твой папа! А ты моя дочка.
Пять, десять, пятнадцать секунд, полминуты…
— Уи-и! — взвизгивает малышка и, подпрыгнув, не раздумывая, тут же бросается ему на шею.
Дети, они совсем другие. У них всё проще и честнее. Это мы придумываем миллион причин, чтобы быть или не быть вместе. А Алёнка, она ещё такая юная, наивная, добродушная. Ей сказали, что понравившийся ей человек её настоящий папа, и она безумно рада. Как будто Дед Мороз оставил щенка под елкой. Или в шкафу оказался тайный проход в Нарнию. Алёна крепко-крепко обнимает Султанова, а я не могу сдержать текущих по щекам слёз.