Страница 24 из 45
Если перед нами не полнокровный психологический портрет, то что же это? Но автор не был бы верен себе, не дополнив его, быть может, самым красноречивым штрихом: "Однажды у него на даче мы бродили с его племянницей, моей ученицей… Девчушка рассказывала, какой "дядя С. весёлый и смешной"… Дело не только в том, что "устами младенца…": это тот самый мазок, который делает всё изображение не просто живым, а — достоверным. Так и во всех повествованиях Л.Сергеева, они захватывают не тем, что зовётся "правдоподобием", неким "сходством с оригиналом", нет, "стариканы" из-под его пера явлены нам скульптурно-зримыми, во плоти и крови, скорее, в силу "неправдоподобной правды" изображения" Не исключаю, что иные читатели, далёкие от нынешних и тем паче былых внутрилитературных миров и мирков, усмехнутся недоверчиво и сотрясённо, — дескать, и это творцы стихов и прозы (да ещё и для юных!), и это наши духовные наставники? ужас — ведь греховодники все несусветные, выпивохи отчаянные, а уж но женской части… тут просто приличных слов не найдётся, чтоб обозначить безобразия сих "ходоков"… отнюдь не к вождю. Хотя и но линии "вождизма" многие из них тоже не самым приличным образом отметились: одни рвались к начальственным креслам в "департаменте литературы", другие прилюдно злословили в адрес столоначальников, но ради издания своих "бессмертников" и даже ради мизерного увеличения тиража рвались наперегонки целовать оным не только пятки… И так далее, несть числа их нарушениям не то что святых заповедей, но и элементарных норм морали, в грехах они, как бродячие псы в репьях, — такими изобразил даже самых близких ему друзей-приятелей Л.Сергеев. Так не воскликнет ли читатель его книги с ироническо-горестной усмешкой: тоже мне, писатели, пастыри духовные! И не добавит ли: так, может, и впрямь правы те "новорусские" швидкие "культурные революционеры", что продолжают справлять уже давно начатые "поминки" по литературе прежних лет, коль её создатели такие негодники?
…Не воскликнет. В том я почти уверен, — если, конечно, хоть сколь-либо развитым чувством юмора обладает сей гипотетический читатель. (Равно как, заметим, и "герои-антигерои" сергеевской прозы — дабы не обижаться на автора; а это, по слухам, кое с кем из них уже происходит). И вовсе не только и не столько потому, что Л.Сергеев и себя, "любимого", не жалеет, да какое там! — драконит свой светлый образ так, что поистине за голову хватаешься: достало же сил человеку, чтобы язвы и пороки своей личности на такой показ выставлять. (Опять же в скобках замечу как давний знакомец Леонида: по моему, он всё же явно "перехватывает" порой в этом самобичевании, — быть может, не желая выглядеть в читательских глазах "приукрашенным" самим собой в сравнении с выведенными им кандидатами в ад)… Но не в том, говорю, дело. А в тех качествах, которые отличают и пронизывают плоть творений Сергеева, становясь в них самим "воздухом"; наименования этих свойств происходят от слова "добро". Доброжелательность, добросердечие, добропорядочность. И просто — доброта, участливое отношение к человеку, о котором говорит писатель в данный миг.
Тут надо глянуть по принципу "от противного". Даже и от очень противного временами… Ведь сколько мемуарно-документальных сочинений, живописующих внутрилитературную действи- тельность (и чаще всего именно в "цедээловском" формате) нам всем довелось прочесть в недавние, да уже и в давние времена. И в большинстве своём эти сочинения оставляли — в лучшем случае — тяжкое впечатление. Нередко и с примесью чувства брезгли- вости. Ей-богу, тошнотворное ощущение осталось у меня от большей части подобных воспоминаний, коих я иначе как "разоблачительскими" назвать не могу. Мерзопакостно на душе становилось, когда узнавал из подобных мемуаров "подноготную" видных, а то и виднейших, просто выдающихся литера- торов минувшей эпохи. А в финале всегда задавал себе вопрос: а к чему, а для чего мне всё это было узнавать, а что это добавило в моём восприятии к их творческим обликам?! Да ничего… Что они были грешными, земными людьми со своими многими слабостями и недостатками, — так это я и так знал, будучи знаком с ними, а что сам не видал, о ком-то, — так и сам же домыслить мог. Так зачем? Мне показали людей, увязших в "соре", — но не показали как из него растут стихи и другие чудеса словесности, — так зачем мне этот "сор"?
…О ком бы из своих сотрапезников, собутыльников и прочих "стариканов" ни писал Леонид Сергеев, такого вопроса и всех сопутствующих ему негативных чувств у меня не возникает. Уверен, не возникает их и у других читателей его книги. О ком бы ни повествовал Сергеев — рассказывает о главном: о таланте. О том, за что все грехи прощаются, даже смертные. В портрете любого из персонажей его ("цедээловской") прозы видим некий штрих, свидетельствующий о том, что перед нами — человек не из ряда, но именно незаурядный. Вот хоть эти малопримечательные, но для меня знаковые строки в обрисовке одного из детских драматургов: "По сути, М. всегда был настроен на праздник… (на работу, на любовь)". Вот и все эти старые грехо- водники, в какие бы тяжкие ни ударялись они — главным для них оставались две этих двуединые стихии: работа и любовь. Любовь и работа. Что может быть важнее для художника? Всё прочее — "сор"!
Вот почему, по тому же принципу "от противного", Л.Сергеев и имеет право на обобщения своих зарисовок. Причём в этих отнюдь не лирических отступлениях он даёт такие определения как отгремевшим 90-м, так и годам идущем, что по социально-нравственной точности и честности ему могли бы позавидовать (хоть, понятно, и не признаются в этом) ведущие политологи наши. Вот одно из них:
"Теперешнее поколение не знает, что такое страх, но почему-то не слышно их выступлений против разгула "демократии". Или они не видят, как беснуются "демократы"… Неужели не ясно — они — преступники, которые осатанели от власти и денег. Но большинство нынешних храбрецов молчит… Только старики и бунтуют… Вот и получается — в нашем Отечестве безнаказанно говорить правду можно только в последней исповеди".