Свидание вслепую

Хозяин сообщил им, что запасов пищи и медикаментов здесь достаточно для того, чтобы восемь человек могли бы нормально существовать в течение шести месяцев и таким образом пережили бы непосредственную опасность ядерной войны, и что он постоянно пересматривает список людей, которых хотел бы пригласить разделить с собой это убежище.

Похлопывая Мэри-Джейн по плечу, он сказал:

— Ты ведь знаешь, что всегда была в их числе.

Мэри-Джейн благодарно чмокнула его в щеку.

Позже, когда она была поглощена изучением библиотеки в убежище, хозяин отвел Левантера в сторону.

— Буду с вами откровенен, Джордж, — задушевным голосом проговорил он. Вас нет в моем списке, несмотря на то что вы женаты на Мэри-Джейн.

Левантер вежливо кивнул.

— Для тех, кому придется жить вместе под землей, шесть месяцев — огромный срок, — сказал хозяин. — Поэтому необходимо знать все о тех, с кем собираетесь делить убежище.

— Прекрасно вас понимаю, — согласился Левантер.

— Это вовсе не значит, Джордж, что вы мне не симпатичны, — решительно произнес хозяин. — Скорее наоборот. Можно было бы только удивляться, если бы вы, будучи таким привлекательным, не сделали бы карьеру.

— Не совсем вас понимаю, — сказал Левантер.

— Вы много пережили. Русаки. Работа на автостоянке. Вы все это пережили. И вот взгляните на себя сейчас. — Он ненадолго замолчал как бы для того, чтобы его намек в него впитался. — Вы женаты на Мэри-Джейн, на такой красивой женщине и к тому же одной из самых богатых вдов в Америке, окруженной самыми могущественными друзьями.

— Мы встретились с Мэри-Джейн на "свидании вслепую", — сказал Левантер.

— Разумеется, Джордж, — поспешно согласился он. — Но неужели все ваши удачи начинались со "свиданий вслепую"? — Он взглянул на Левантера и, скривив губы, продолжил: — А не было ли у вас какого-то поступка, какой-нибудь ужасной цены, которую пришлось заплатить, чтобы остаться невредимым? — Он снова посмотрел на Левантера и, словно испугавшись, что задел его чувства, тут же добавил: — Возьмем, например, меня. Как и о любом англосаксе и протестанте, обо мне все до мелочи известно: муниципальные, штатные, федеральные документы отражают каждый этап моей жизни; в школах, больницах, клубах на меня заведены дела, хранящиеся в архивах; существуют люди, которым известна каждая стадия моей личной и профессиональной жизни. А можно ли что-то узнать про вас? — Он понизил голос. — Что известно вашей жене Мэри-Джейн о том, кто вы такой на самом деле?

Левантер не знал, что ему ответить.

Мэри-Джейн закончила осмотр библиотеки и присоединилась к ним. Ленч, приготовленный исключительно из запасов, имевшихся в бомбоубежище, должны были подать прямо сюда, в обстановке, приближающейся к ситуации ядерной войны.

По пути в столовую комнату Мэри-Джейн упала. Она сказала, что зацепилась каблуком за ковер. На следующий день, когда они играли в теннис, она снова упала, и снова сослалась на то, что споткнулась. Левантер обратил внимание на то, что оба раза она упала на спину так, словно чувство равновесия внезапно покинуло ее.

Когда они вернулись домой в Нью-Йорк, Левантер сказал, что ее падения внушают ему тревогу. Мэри-Джейн призналась, что в последние недели падала несколько раз, но заявила, что причина этого — рассеянность и неуклюжесть. Левантер настоял на том, чтобы она прошла тщательное медицинское обследование, и она нехотя согласилась.

Через неделю был поставлен предварительный диагноз: раковая опухоль во внутреннем ухе. Вскоре последовало окончательное заключение: рак пустил метастазы в мозг; об операции не могло быть и речи.

Несколько недель Мэри-Джейн провела в постели и только в редких случаях узнавала его. Периоды ясного сознания наступали внезапно и так же внезапно заканчивались. В такие минуты сиделка вежливо покидала комнату. Мэри-Джейн говорила с Левантером так, словно он только что откуда-то явился, словно он где-то отсутствовал, а сейчас пришел поговорить с ней, а она все это время его ждала. Левантер сидел на краешке кровати, и они смотрели друг на друга словно впервые, как это нередко бывает после долгого расставания.

Мэри-Джейн было известно о своей болезни и о медицинском заключении. Она расплакалась только однажды — когда сказала Левантеру, что ее болезнь поставила крест на том, что она полагала своей миссией: дать ему свободу, предложить такую жизнь, какой бы он жил и сам, получи он такое огромное наследство. Она хотела бы, чтобы он распоряжался ее деньгами без малейшего стеснения и чувства вины, обычно возникающих у наследников, и делал все то, что больше всего интересует его в жизни.

— Вместо этого ты женился на растении, — сказала она, — и по закону не сможешь развестись со мной раньше, чем через семь лет, поскольку я признана умственно неполноценной. А если я буду угасать годами? Тогда ты будешь прикован ко мне, не сможешь снова жениться, завести детей.

— Ты подарила мне самые прекрасные моменты в моей жизни, — сказал Левантер.

Мэри-Джейн взглянула на него, погрузилась в раздумье, потом впала в забытье. Ее глаза продолжали смотреть на него, скользили взглядом по комнате, но сознание пребывало где-то в другом месте. Ее тело еще жило, но она его уже не ощущала. В комнату вернулась сиделка и заняла место у постели Мэри-Джейн. Левантер целыми днями не выходил из квартиры, ожидая малейших признаков ее реакции, заглядывал ей в глаза, которые были открыты, но не видели. Время от времени он кормил Мэри-Джейн и провожал в ванную комнату: она склоняла голову ему на плечо, и он поддерживал ее рукой. Он одевал ее и раздевал, причесывал, помогал купать, досуха вытирал, укладывал в постель. В такие минуты она напоминала младенца.

Последние признаки жизни покинули ее тело так же спокойно, как мысли оставили ее сознание. Он почувствовал, что теряет своего единственного ребенка и снова становится сиротой. В порыве отчаяния он переехал в свою старую квартиру, которую, пока они были женаты, использовал как офис.

Всякий раз, когда его взгляд падал на фото Мэри-Джейн на ночном столике, ему вспоминались слова: "Это было, и этого не было".