Свидание вслепую

Левантер стал вспоминать, когда он впервые встретил Войтека. На школьном дворе мальчишки играли в игру "Назови еврея". Правила игры были такие: один из мальчиков становился в центре, а другие медленно окружали его. Мальчик в центре именовался «раввином», и его задачей было угадать, кто из мальчишек назначен «евреем». Если «раввин» ошибался, он должен был платить штраф монеткой или какой-нибудь вещицей. Чем быстрее «раввин» находил «еврея», тем меньше ему приходилось платить штраф. Каждый по очереди становился «раввином», и тот «раввин», у которого оказывалось меньше всего ошибок, забирал себе все штрафные выплаты остальных и получал звание "захватчика".

Левантер шел мимо этой компании, и «раввин» заметил его и позвал играть. Левантер играть отказался, тогда «раввин» велел, чтобы его заставили силой. Трое или четверо мальчишек набросились на Левантера. Он оттолкнул одного и почти убежал от остальных, когда еще двое мальчишек преградили ему дорогу. И тут откуда-то появился высокий, незнакомый Левантеру мальчик. "Хоть я и не еврей, — сказал он, — но считаю вашу игру постыдной!" Он сбил обоих нападавших на землю, остальные разбежались, и игра прекратилась. Этот высокий мальчик и был Войтек.

Левантер навещал Войтека и Джибби, когда те переехали в Лос-Анджелес. Как-то после полудня мужчины поехали вдвоем прокатиться на машине, которую Войтек одолжил у одного из своих богатых друзей. Они проехали по Беверли-Хиллз, а потом мимо шикарных бунгало и широко раскинувшихся вилл спустились на бульвар Сансет. На ведущих к виллам боковых дорожках стояли сверкающие автомобили, садовники в аккуратных фартучках подстригали газоны, невидимые фонтанчики посылали в небо чудесные брызги, превращавшие солнечный свет в сияние радуг. Ни один посторонний звук не нарушал безмятежность холмов и частных владений.

Через несколько минут они были в Голливуде. Стайки тощих молодых парней и девушек — все в потертых джинсах, многие босиком — бесцельно слонялись по запруженным людьми тротуарам и праздно сидели на мостовой. У них были тупые лица. Казалось, им нечего сказать друг другу, нечего делать, некуда пойти.

— В других странах, — сказал тогда Войтек, — такие люди умирали бы с голоду и им пришлось бы вступить в партию и идти воевать с богатыми.

Левантер вдруг подумал, что его друг уже настолько свободно владеет английским, что они говорят по-английски между собой.

— А здесь они не голодают, — продолжал Войтек. — Поэтому им незачем вступать в партию. Днем они спят, вечером выползают на улицу. Я называю их "крабами бульвара Сансет". Но в отличие от настоящих крабов, они находятся в дисгармонии с миром. По-моему, они — промежуточное звено между людьми и роботами.

Войтек уверенно вел машину в автомобильном потоке, время от времени останавливаясь и разглядывая неповоротливую массу переходящих улицу людей. С некоторым удивлением Левантер заметил, что Войтеку приятно видеть, как молодые парни и девушки с завистью разглядывают дорогую, изготовленную на заказ спортивную машину, за рулем которой он сидел.

— Если бы Калифорния была независимым государством, — сказал Войтек, она давным-давно стала бы фашистской. Неважно, пришли бы к власти левые фашисты или правые, все едино. Правые фашисты использовали "крабов бульвара Сансет" в качестве горючего для тех драконовых мер, которые в конце концов против них и применили бы. А для левых фашистов они стали бы запалом революции, которая потом их бы и сожрала. В своем нынешнем виде Калифорния — олицетворение их умственного состояния: не левая и не правая, не имеющая ни формы, ни направления — гигантская амеба. Здесь все растягивается — и природа, и люди.

Они повернули назад, к Беверли-Хиллз.

— Знаешь, — сказал Войтек, — однажды ночью, проголодавшись, эти "крабы бульвара Сансет" могут растянуться и достать своих соседей на холмах.

— Почему же, по-твоему, этого не произошло до сих пор? — спросил Левантер.

— Просто они еще только начали растягиваться.

— А люди, живущие на холмах? Они не боятся, что «крабы» могут прийти?

— Это богачи, — сказал Войтек. — Они убеждены в том, что всегда выигрывают. А на деле проигрывают, и притом дважды: во-первых, при жизни, ибо, имея что потерять, боятся рисковать, во-вторых, когда умирают, потому что, будучи богатыми, слишком многое теряют.

Они опять оказались наверху. Повсюду по холмам раскинулись роскошные поместья.

— Некоторые из этих людей предпринимают самые невероятные меры предосторожности, — сказал Войтек. — Вот этот дом, к примеру. — Он указал из своего окна. — Наверняка оснащен немыслимой системой электронной сигнализации, вся прислуга вооружена, а у тех двух спаниелей к ошейникам прикреплены звуковые передатчики.

Левантер усмехнулся:

— Разве этого недостаточно?

Войтек покачал головой.

— Я как-то спросил одного из тех, кто живет здесь: "А что, если "крабы бульвара Сансет" остановят вашу машину вне вашей модной крепости? На этих холмах есть все, — сказал я, — но нет прохожих, которые могли бы услышать ваши крики и броситься на помощь. Вам не хватит времени даже на то, чтобы включить радиопередатчик!" Этот человек сказал, что у меня больное воображение.

— А что ты скажешь о полиции? — спросил Левантер.

— Полицейские на холмах не живут. Они появятся только наутро. Заберут тела, соберут отпечатки пальцев, а потом поведают репортерам о предполагаемых мотивах.

— Здесь только мы с тобой ничего не боимся, — сказал Левантер.

— Не боимся, — согласился Войтек. — Потому что в других местах мы знали страх куда больший.

Новости не прекращались целый день. Левантеру казалось, что сейчас — вчерашняя ночь и он приехал к своему другу.

Войтек один в гостиной, смотрит в окно. Он видит, как, словно тысяча взлетных полос гигантского аэропорта, до самого горизонта разбегаются бульвары и автострады раскинувшегося внизу Лос-Анджелеса. Начинает светать; он ждет, когда приедет Левантер. Мерцающие огни города напоминают мерцание звезд. Войтек думает, что, возможно, потому город и назвали в честь ангелов — Лос-Анджелес. Кажется что отсюда, со Сьело-Драйв, с Небесной аллеи, можно взглянуть на ангелов сверху. Он думает о Левантере — возможно, его отлет из Парижа задержался из-за очередной французской забастовки. Париж, бормочет он, сегодня «левый», завтра «правый» или наоборот.