Страница 5 из 73
С этого дня госпитальные массажисты, лечившие раненых солдат, начали обучать Керстена. И месяца не прошло, как солдаты стали отдавать предпочтение младшему лейтенанту-ученику, а не штатным профессионалам. А он с каким-то почти пугающим его изумлением и странным ощущением счастья понял, что его руки способны приносить страждущим облегчение и покой, возвращать здоровье.
В северных странах и особенно в Финляндии искусство массажа было старинным и очень уважаемым занятием. Одним из самых известных специалистов в Хельсинки был доктор Колландер. Его приглашали в госпиталь, чтобы лечить самые сложные случаи. Он познакомился с Керстеном и, оценив его талант, взял к себе в ученики.
Следующие два года для молодого человека были очень трудными с материальной точки зрения. Он не пропускал лекции и практические занятия, но, чтобы не умереть с голоду, подрабатывал докером в порту Хельсинки, официантом и мойщиком посуды в ресторанах. У него было крепкое здоровье и отменный аппетит, позволявший есть все что угодно. Там, где другой бы отощал, он только становился дороднее.
В 1921 году он получил диплом массажиста. Профессор сказал ему: «Вам следует поехать в Германию и продолжить обучение».
Керстен счел совет полезным. Через некоторое время он — без гроша в кармане — приехал в Берлин.
6
Вопрос с жильем решился просто. У родителей Керстена в немецкой столице были старинные друзья: вдова профессора Любена, жившая вдвоем с дочерью Элизабет. Семья Любен была небогата, но обе дамы были образованны и культурны и с радостью приютили у себя нищего студента. Что же касалось всего остального — еды, одежды, платы за обучение, — то Керстен поступал так же, как в Хельсинки, то есть хватался за любую работу, которая была ему по плечу. Он мыл посуду в ресторанах, снимался в кино, а иногда, по рекомендации финляндской миссии, служил переводчиком для финских коммерсантов и промышленников, которые приезжали в Берлин по делам, не зная ни слова по-немецки. Бывали хорошие недели, бывали и плохие. Керстен жил впроголодь и почти никогда не ел досыта. Одежда тоже оставляла желать лучшего, а подметки порой отваливались. Но он терпеливо переносил лишения. Он был молод, силен и готов к любым испытаниям. Характер у него был уравновешенный, а сам он был оптимистом.
Кроме того, прямо в доме, где он жил, ему повезло найти замечательного и верного союзника — Элизабет Любен, младшую дочь хозяйки. Она была заметно старше него. Однако они сразу подружились. Элизабет Любен была умна, добра и энергична, и ей нужно было куда-то приложить свои силы. Такой храбрый, такой веселый и такой бедный молодой человек, в один прекрасный день появившийся в доме ее матери, казалось, был послан самой судьбой. А он, снова вынужденный начинать все сначала в незнакомом городе, без поддержки семьи и без денег, как иначе он мог ответить на ее преданность и самоотверженность? Только нежностью и благодарностью.
Вообще-то Керстен проявлял весьма активный интерес к противоположному полу. В девушках и женщинах, которые ему нравились, он видел типажи, в изобилии населявшие страницы так любимых им русских и немецких сентиментальных романов. Для него они были ангелами, поэтическими видениями. Он вел себя со старомодной учтивостью, окружая дам восхищенным вниманием. Такое поведение совсем не сочеталось с его цветущим видом, преждевременной полнотой и благодушным выражением лица. Но девушки и женщины были ему рады. Он имел успех. Был ли этот успех платоническим? Трудно поверить… Любовь к хорошей кухне вряд ли была единственной формой чувственности, доступной Керстену.
Но отношения с Элизабет Любен никогда не выходили за рамки чистой и невинной дружбы. Возможно, что эта сдержанность была вызвана существенной разницей в возрасте, но похоже, что причина была гораздо глубже, и оба они прекрасно ее осознавали. Взаимная привязанность между Феликсом Керстеном и Элизабет Любен была столь редкой, столь драгоценной, что они, повинуясь безотчетному инстинкту, не стали подвергать ее риску, которому ее могли подвергнуть чувства иной природы. Это было верным решением. Они дружат до сих пор, вот уже почти сорок лет. Превратности судьбы, изменения финансового положения и семейной ситуации, всеевропейская трагедия, пять ужасных лет войны — все это только укрепило духовный союз, возникший в 1922 году между девушкой из добропорядочной буржуазной семьи и нищим молодым студентом.
Их дружба зародилась очень естественно, без всякого внешнего повода, без какого бы то ни было накала страстей. Спокойно, постепенно — как нечто само собой разумеющееся. Элизабет Любен чинила, стирала и гладила белье и одежду Керстена. Затем Керстену понадобились новые ботинки, но купить их у него не было никакой возможности. Чтобы выручить его, Элизабет тайно (о чем он узнал сильно позже) продала доставшийся ей в наследство единственный крошечный бриллиант. Пока она чинила и штопала, Керстен поверял ей свои надежды и планы или просто занимался, сидя рядом с ней. Для него она стала и старшей сестрой, и матерью.
7
В то время в Берлине преподавал всемирно известный хирург профессор Бир. Хотя он и так был знаменит и осыпан всевозможными официальными почестями, его очень интересовали методы лечения, которые в университете сочли бы не совсем общепринятыми: хиропрактика, гомеопатия, акупунктура и прежде всего массаж.
Когда профессор Бир узнал, что один из его учеников владеет искусством финского массажа и у него есть соответствующий диплом, то проявил к нему особый интерес, познакомился с ним поближе и однажды сказал: «Приходите сегодня вечером ко мне домой пообедать. Я вас познакомлю с одним человеком, это должно быть вам интересно».
Когда Керстен вошел в просторную и ярко освещенную комнату, то увидел еще одного гостя. Рядом с хозяином сидел маленький пожилой китаец с морщинистым лицом, беспрестанно улыбающийся в редкую жестковатую седую бородку.
«Это доктор Ко», — сказал профессор Бир Керстену. Интонация, с которой знаменитый хирург произнес это имя, удивила Керстена почтительностью и даже благоговением. Доктор Ко, по крайней мере поначалу, не сделал и не произнес ничего такого, что объясняло бы этот тон. Профессор Бир почти все время говорил сам. Щуплый старый китаец ограничивался тем, что время от времени вежливо кивал и все время улыбался. Иногда его черные подвижные блестящие глаза вдруг останавливались в узких расщелинах век и очень внимательно разглядывали Керстена. После чего морщины, улыбки и глаза-черносливины опять принимались за свой веселый танец.
Вдруг доктор Ко спокойным монотонным голосом начал рассказывать Керстену историю своей жизни.
Он родился в Китае, но вырос в монастыре на северо-востоке Тибета. С самого детства он был посвящен не только в заповеди и традиции высшей мудрости, но и в искусство тибетской и китайской медицины, передававшееся ламами-целителями из поколения в поколение. И, в частности, изучал тончайшее и древнейшее искусство массажа.
Через двадцать лет обучения его вызвал к себе настоятель монастыря и сказал: «Здесь, на этом конце мира, нам больше нечему тебя учить. Ты получишь достаточно денег, чтобы жить на Западе и обучаться теперь и у тамошних мудрецов».
Лама-целитель поехал в Великобританию, поступил в университет и провел там столько времени, сколько было нужно для получения врачебного диплома.
— Я стал лечить своих больных массажем — так, как учат там, наверху, в наших тибетских монастырях, — сказал доктор Ко. — Я не хотел выделиться или прославиться. Лама с самого момента посвящения освобождается от мирской суеты и тщеславия. Я просто подумал, что там, на Востоке, я был всего лишь новичком, вокруг было столько блестящих врачей, которые превосходили меня своим искусством. Но здесь, в Европе, я единственный владею теми методами, которые применяются в Китае испокон веков.