Страница 29 из 90
Словно ветер, лишённый покоя,
Человек, переставший быть прежним,
Я уйду, не простившись с тобою,
И останется только надежда.
Я уйду, неприкаянный странник.
Я уйду незаметно для взора.
Я уйду, обречённый изгнанью
И с собой унесу своё горе.
Буду помнить тебя на чужбине
Каждый миг моей жизни недлинной.
Я умру, но любовь не погибнет.
Я умру, прошептав твоё имя.
Я уйду. Ты истаешь в разлуке,
Ты умрёшь, чтоб не помнить, не видеть.
Обрекли нас обоих на муки,
Обрекли нас обоих на гибель.
Мы уйдём – и любовь не исчезнет,
Не растает морскою волною.
Мы умрём, но не после, а прежде…
Я уйду. Но останусь с тобою.
Она опустила голову и заплакала. Она не посмотрела на Канута, и потому не видела, что он тоже плачет, недоумевая, не понимая, почему. Она совсем не думала о брате, а только о том, встречу с кем только недавно вымаливала у неведомого Бога, о том, кто написал эти стихи, словно прозревал будущее. Но если прозревал – горько думала она – то почему ничего не сделал? Или хоть бы сказал, хоть намекнул… Не зря, наверное, говорят, что стихи появляются на свет сами собой, как появляется ребёнок, и тот, кто написал, не властен над ними.
Она всё-таки подняла глаза, стараясь незаметно отереть слезы, и натолкнулась на впившийся в неё взгляд Канута. Брат смотрел, и, похоже, не мог оторваться, и уже был не в состоянии смириться с невозможностью осуществить свои желания.
– Я тебя люблю, – сказал он.
Ингрид несколько мгновений держала его взгляд, но потом всё-таки отвернулась.
– Не надо. Пожалуйста…
– Я люблю тебя! – перебил он. – Что с этим сделаешь? Почти сразу, как тебя увидел, я понял, что ты женщина, о которой я всегда мечтал. Только с тобой я мог бы прожить свою жизнь…
– Мы брат и сестра!
– Нет! – Он вскочил и, повернувшись к ней спиной, прижался к одному из менгиров. – Нет. Мы родились от разных родителей, и наш брак не был бы кровосмешением.
– Но был проведён обряд, и я стала твоей сестрой. Это же ваши традиции, а не мои, и тебе следует уважать их более, чем их уважаю я. – Она старалась говорить спокойно, он же не скрывал злости.
– Я уважаю обряд. – Сказал он тише. – Я не могу его не уважать. Да приплыви я чуть раньше, ты всё равно стала бы моим родителям дочерью, но при этом была бы и моей женой!
– С чего ты взял?
Канут обернулся и несколько мгновений вопросительно разглядывал Ингрид.
– Ты пошла бы за меня замуж? – спросил он после довольно долгого молчания.
– Нет.
– Ты это говоришь теперь.
– Нет! – Она встала, опираясь рукой на камень. – И ты забываешь, Канут, что я не твоя соотечественница. Женщины в моём мире привыкли сами решать, за кого им выходить замуж, и не идти на поводу у мужчин…
– Ингрид. – Он заговорил тихо, сдержанно, и она послушно замолчала. – Я знаю, что смог бы добиться твоей любви. Но теперь… Теперь всё это бессмысленно. Я люблю тебя, но мне не за что бороться. Ты не можешь быть моей женой.
– Даже если бы я не была твоей сестрой, я не вышла бы за тебя, поверь. Ты прекрасный человек, но… Но я люблю тебя не как мужчину, а как брата, как друга. Как просто хорошего парня. Не надо, Канут. – Она подошла и положила руку на его запястье. – Не надо, прошу тебя, усложнять наши отношения. Если говорить цинично, как это принято на Терре, то я никогда не буду спать с тобой. Смирись с этим.
– Это не главное, – возразил он. – Я мечтаю не об этом. Я хочу, чтоб ты меня любила.
– Я люблю тебя, брат.
– Это не то.
Он смотрел на море, а она – в другую сторону, потому что ей было нестерпимо неудобно, и хотелось прервать всё это. Не было сил видеть его глаза – глаза сильного человека, которого скрутило нечто более сильное – любовь, которая подчиняет самых непреклонных с вкрадчивой лёгкостью. Она слишком хорошо понимала, что Канут и в самом деле испытывает нечто очень серьёзное, не то, что можно описать пустым словом словом «увлечение». Ей было жалко его, но она ничем не могла ему помочь. В сердце у неё был другой.
– Прости, – сокрушённо произнесла она, совершенно искренне раскаиваясь, что способна была вызвать столь глубокое чувство. Ей в самом деле было очень тяжело.
– Нет. Это ты прости. – Канут посмотрел на её ладонь, накрывшую его запястье. – Прости меня. Я не должен был взваливать на тебя мои проблемы. Я больше не заговорю об этом. Клянусь. Ты будешь со мной как прежде?
– Конечно. Мне очень приятно с тобой общаться.
Он осторожно снял её руку и скрыл в своих ладонях с нежностью, которую нельзя было ожидать от мужчины, посвятившего свою жизнь войне. Поднёс к своим губам и поцеловал он её руки так, как христианин мог бы целовать святыню своей веры, а потом поднял глаза и посмотрел со смесью тоски и восхищения.
– Ты прекрасна. Боги, как ты прекрасна, Ингрид!
Она смущённо потянула руку из его ладоней.
– Спасибо.
– Да… Но, боюсь, нам надо возвращаться, чтоб успеть с приливом.
Ингрид кивнула и зашагала за ним по едва различимой в зарослях папоротника тропинке.
11
Близился август, а вместе с ним и сбор урожая. Уже теперь приготовления к зиме оставляли женщинам поместья совсем мало времени на сон и шитьё. Совместные посиделки госпожи и швей в верхней комнате прекратились, потому что руки теперь требовались куда настойчивей, чем весной. Земля, с любовью ухоженная и удобренная, щедро отдаривала за ласку урожаем, который приходилось заготавливать.
У Ингрид теперь тоже было мало времени – она заменяла мать и была вынуждена следить за всем, что происходит в поместье. Присмотра требовали и те женщины, которые варили варенье, делали соленья, сушили и вялили, и те, которые, к примеру, снимали сливки, сметану, сбивали масло. И дело было не в том, что кто-то из них мог забрать себе что-то предназначенное к хранению или быть небрежен, просто постоянно возникало множество вопросов – что и как делать, куда ставить – и эти вопросы требовали беготни, личного присутствия и принятия сотен решений.
Ингрид в действительности нравились эти хлопоты. Иногда она и сама принималась за дело, что-то готовила, взбивала, варила. Она научила девушек готовить сгущённое молоко – и так, и с сахаром – и теперь могла угощать домочадцев сливочным кремом и блинными тортами, такими, которые делались у неё на родине. Помимо того она ввела в обиход кухни множество других блюд, например картофель, птицу или рыбу, приготовленные во фритюре или жареные, также лакомства вроде пиццы, которая была для здешних мужчин угощением на один зуб, или всевозможные салаты.
Кроме того, в залив всё чаще заглядывали корабли купцов, и это понятно – они торопились распродать то, что было в трюмах, чтоб успеть сделать ещё один рейс на юг. Ингрид с удовольствием копалась в привозном террианском барахле, покупала журналы, книги, разную мелочёвку, и это кроме тканей, кружев и тесьмы. Она обзавелась отрезами портьерной ткани, сшила занавески, и это новшество так понравилось Алклете, что она позволила дочери повесить такие же во всех остальных жилых помещениях. Сорглан сперва изобразил недовольство и спросил с ехидцей: