Страница 49 из 63
– Сможете, – сказал он, взглянув на меня холодно.
– Я никогда не прощу себе… никогда.
Я закрыла лицо руками. Вероятно, он подумал, что я сейчас расплачусь, потому что он сказал резко:
– Возьмите себя в руки. Нас ждут. Вы не можете теперь отказаться. Вы дали мне слово. Народ ожидает вас.
– Мой отец…
– Ваш отец сам во всем виноват. То, что вы получили его письмо прямо перед коронацией, неприятно, но вы должны короноваться.
– Я… я не могу!..
Презрительная улыбка скривила его губы.
– Какое безрассудство, – сказал он, и гнев вспыхнул в его глазах.
Я понимала, что мое присутствие в соборе необходимо. Народ не примет его без меня.
Я была глубоко обижена, жестоко оскорблена и зла на себя… на отца и на Уильяма.
Страх перед мужем оставил меня в эту минуту.
– Вы не должны были выпускать его. Это ваша вина. Если он победит, вам некого винить, кроме себя самого.
Я ужаснулась, что смогла так заговорить с Уильямом, но, к моему удивлению, он не рассердился. Скорее он выглядел довольным.
Он кивнул, как будто соглашаясь со мной.
– Да, – сказал он, – ему нельзя было позволять уехать. – Он обнял меня. – Не бойтесь. Мы знаем, как нам действовать. Самое важное, чтобы мы стали королем и королевой без промедления. Пойдемте, мы уже опаздываем.
В одежде, отделанной горностаем, меня перенесли в кресле через дворцовый двор в Вестминстер-Холл, и собравшихся там спросили, признают ли они Уильяма и меня королем и королевой. Мне показалось, что за этим последовало минутное молчание, но это, наверно, объяснялось просто моей неуверенностью.
Провозглашение состоялось, как мы и ожидали, и никто не поднял голос против нас.
Церемония продолжалась, и я заметила, что присутствующих было меньше, чем я ожидала. Вероятно, это было из-за новостей из Ирландии, и некоторым не хотелось показываться на нашей коронации, в случае если наше царствование будет кратким.
Известие о прибытии моего отца в Ирландию быстро распространилось, и в народе говорили, что было нечто знаменательное в том, что оно совпало с днем коронации. Я чувствовала напряженность в окружавших нас людях.
Мы нервничали все время в ходе церемонии, и когда настал момент возложить у алтаря наше приношение в виде золотых монет, ни у меня, ни у Уильяма не оказалось денег. Последовала длительная пауза, когда нам вручили золотой сосуд, куда должны были быть опущены монеты. Я ощутила замешательство вокруг нас. Мы знали об этой части церемонии, но забыли о ней из-за тревожных известий.
Стоявший рядом лорд Дэнби поспешно достал двадцать золотых гиней, и все было улажено, но в таких случаях люди склонны усматривать всякого рода предзнаменования.
Гилберт Бернет, произведенный в сан епископа Солсбери за его заслуги, произнес проповедь. Его голос громко раздавался в Холле. Уильям был доволен. Он мог надеяться, что Гилберт Бернет подчеркнет вину моего отца и превознесет новых монархов, занявших с Божьего благословения его место. Он выбрал текст «Тот, кто правит людьми, должен быть справедлив, пребывая в страхе Божием».
В этот день было множество всяких недоразумений, и все они объяснялись, я думаю, полученным нами утром известием. Церемония началась с опозданием, отсутствовали малодушные, боявшиеся смены власти и не желавшие присягнуть не тому, кому следует; запоздали мы и с прибытием на банкет.
А затем, следуя традиции, сэр Чарльз Даймоук въехал верхом в зал и бросил перчатку, бросая тем самым вызов всякому, кто станет оспаривать право Вильгельма и Марии на престол. Все это входило в церемонию коронации, и, я полагаю, не было еще случая, когда бы вызов был принят. В это время уже стемнело, и оттуда, где я сидела, я не видела, куда упала перчатка. К общему изумлению, не успела перчатка упасть, как к ней подобралась какая-то старуха, схватила ее и тут же скрылась. Невероятно было, чтобы это была какая-то калека, потому что, подобрав перчатку, она скрылась, прежде чем кто-либо успел ее задержать; вместо перчатки Чарльза Даймоука там лежала дамская перчатка.
Вызов был принят.
Это мог быть только кто-то из сторонников моего отца.
Это был в высшей степени странный и неприятный жест. Но он ни к чему не привел. Даймоук не счел это за настоящий вызов и пренебрег им. Но говорили, что на следующее утро на том месте в Гайд-парке, где обычно состоялись поединки, какой-то человек со шпагой ожидал сэра Чарльза Даймоука.
Правда это или нет, я не могу сказать. Было так много слухов. К концу дня я была в изнеможении. Я думаю, это был самый долгий и самый несчастливый день в моей жизни.
ПОДАРОК ДЛЯ ЭЛИЗАБЕТ
Церемонии, последовавшие за коронацией, явились для Вильгельма тяжелым испытанием. У него не хватало терпения на соблюдение старинных обычаев; он хотел заняться делом управления страной. Незначительные события докучали ему, а он был не из тех людей, кто умел скрывать свою скуку.
Для меня это было легче. Я была совершенно другая по натуре. Мне нравилось видеть вокруг улыбающиеся лица, и я не переносила продолжительного молчания. Мне нравилось выслушивать мнения окружающих и, должна признаться, мне нравилось посплетничать.
На следующий день после коронации нам пришлось принять всех членов палаты общин, явившихся поздравить нас. Я знала, что Уильям находил это пустой тратой времени. Корона была уже у него на голове. Это было единственно важное обстоятельство. Все другое не имело значения.
Мне в таких случаях уделялось больше внимания, может быть, потому, что меня считали законной наследницей престола, а может быть, просто потому, что со мной было легче разговаривать. Уильям видел это и злился и на поздравителей и на меня тоже. Я изумлялась, что с его умом он не мог скрывать свое раздражение и усвоить более приветливую манеру общения, которая расположила бы к нему многих и многих.
Он был доволен, когда он мог удалиться в Хэмптон-Корт. Строительство шло там быстро, и на месте старого дворца воздвигалась новая элегантная постройка. Я была рада, что часть старого тюдоровского дворца уцелела, что создавало интересный контраст.
Я думала, что Хэмптон-Корт станет любимым местопребыванием Уильяма и моим тоже.
Я проводила много времени в обществе Анны. Восторг, испытанный мной при встрече, несколько поостыл. Она всегда раздражала меня своей апатичностью, а теперь, когда она должна была вот-вот родить, ее апатичность стала просто фантастической.
Она обычно сидела молча, улыбаясь какой-то бессмысленной улыбкой. Говорила одна я, рассказывая ей о людях, которых я встречала и какое они на меня производили впечатление, о моей жизни в Голландии и о различиях между голландцами и англичанами. Она сидела, добродушно кивая, но я была не уверена, доходило ли до нее то, о чем я говорила.
Она изменится после рождения ребенка, думала я.
Иногда я начинала беспокоиться о ней. Она стала колоссальна. Анна всегда имела склонность к полноте. Я вспоминала, как она сидела с нашей матерью, поедая сладости. Эта привычка осталась у нее. Когда я пыталась протестовать, она пожимала плечами.
– Это все из-за ребенка, – говорила она. – Он будет настоящим гигантом.
Анна была очень привязана к мужу, а он к ней. Как непохоже на нас с Уильямом! Конечно, Георг ничего из себя не представлял, но он был добр и любезен со всеми. У него не было мудрости Уильяма; он никогда бы не стал великим правителем, зато какой он был обворожительный человек! И как Анна была довольна своим замужеством!
И все же временами мне казалось, что Сара Черчилль была для нее важнее Георга. Ей всегда нравилось иметь ее поблизости. Может быть, когда Сара была при ней, ей не нужно было утруждать себя разговором, потому что Сара говорила без остановки. Держалась она высокомерно.
По обычаю после коронации производились новые назначения и награждения поместьями и титулами. Так было и на этот раз. Например, Гилберт Бернет стал епископом Солсбери, Уильям Бентинк – герцогом Портлендским, а Джон Черчилль – графом Мальборо. Сара была очень довольна, и Анна была счастлива ее триумфом.