Страница 43 из 63
Гилберт помолчал немного и затем продолжал:
– Судя по событиям в Англии, решительный момент недалек.
– Что, вы думаете, может случиться? – спросила я.
– Я думаю, что короля Якова свергнут.
– Ему не должны причинять никакого вреда, – сказала я. – Может быть, он уйдет в монастырь. – Я замолчала, подумав о его любовницах. Как он сможет жить в монастыре? Куда он денется? В изгнание во Францию? Скитаться с места на место, как он делал это в юности, до конца дней? Если только с ним не случится ничего плохого, подумала я. Потерять королевство – это уже большое горе.
Я печально задумалась о его судьбе. Гилберт отвлек меня.
– Повсюду недовольство, – сказал он. – Король должен знать об этом. Чувствуется, что долго так не может продолжаться.
Я содрогнулась. Гилберт пристально взглянул на меня.
– Если короля свергнут, ваше высочество станет королевой Англии, а принц останется вашим супругом.
Тут я поняла, к чему он клонит, и сказала:
– Принц будет со мной. Мы будем держаться вместе.
– Но на равных правах, ваше высочество.
Я промолчала, а он продолжал:
– Не знаю, согласится ли принц занять такое незначительное положение. Он – человек действия, повелитель.
– Он имеет право на престол, – сказала я.
– До него есть еще и другие.
– Анна, – сказала я, – и ее дети.
– Все будет зависеть от вашего высочества. Если бы вы провозгласили принца королем, то как король он мог бы править вместе с вами. Готовы ли вы на это?
Я почувствовала, что вся разгорелась от удовольствия.
– Я не стану править без него. Он необходим мне. Он – мой муж. Я буду королевой, и Уильям, несомненно, должен стать королем.
Я видела, как был доволен Гилберт, и мне стало ясно, что он уже давно хотел заговорить об этом со мной и теперь испытывал облегчение, достигнув желанного результата. Я догадалась также, что это Уильям поручил ему узнать мое мнение.
Вероятно, он тут же пошел к Уильяму и передал ему мой ответ, потому что с того времени Уильям изменил свое отношение ко мне.
Он стал приветливее; он говорил со мной о государственных делах и даже выказывал некоторую привязанность.
Я была в восторге и впервые после визита Джемми чувствовала себя счастливой. Я понимаю теперь, что нас разделяло мое право на корону. Теперь мы были равны как будущие властители, а как мужчина он считал, что имеет еще и преимущество.
Странно, но я не возражала; я была так счастлива, что наши отношения изменились.
В это время я часто получала письма от сестры. Она была довольна своим замужеством и совершенно оправилась от потери лорда Малгрейва. Георг Датский оказался очень приятным человеком; к тому же при ней была Сара Черчилль, с которой она не желала расставаться.
К сожалению, Анна очень невзлюбила нашу мачеху, что меня удивляло. Мария-Беатриса, такой, какой я ее знала, была очень мила и очень стремилась быть в хороших отношениях со своей новой семьей. До моего отъезда из Англии я убедилась, как она полюбила нашего отца. Она поняла, что должна примириться с его изменами, и видела в нем просто доброго человека.
Я могла только догадываться, что причиной конфликта между Марией-Беатрисой и Анной были религиозные проблемы – так же как между мной и отцом.
Мария-Беатриса опять была беременна. Это имело большое значение, потому что, если бы у нее родился мальчик, он стал бы наследником престола. И уж, конечно, они с отцом постарались бы воспитать его настоящим католиком. Все упиралось в это обстоятельство.
Анна была непримирима в своих обвинениях. Она всегда любила сплетни, и ей нравилось, когда вокруг нее плелись интриги.
Она писала, что «миссис Мэнселл» ездила в Бат и вернулась оттуда сильно пополневшей. «Миссис Мэнселл» она называла королеву, а наш отец был «мистер Мэнселл». Я думаю, ей казалось, что так никто из посторонних не поймет, о ком она пишет.
Мне было известно, как и другим, что она придумала имена для себя и Сары Черчилль: она сама звалась «миссис Морли», а Сара Черчилль была «миссис Фримэн».
Как бы то ни было, я знала теперь, что «миссис Мэнселл» выставляла напоказ свое положение и прекрасно выглядела, хотя раньше в такие периоды она имела болезненный вид.
Анна давала мне таким образом понять, что мачеха вовсе не беременна, но притворяется, чтобы в положенное время мог появиться ребенок, который не был бы на самом деле «маленьким Мэнселлом».
Мне казалось, что эта ситуация доставляла ей удовольствие, что удивляло меня, когда я вспоминала, как обожал ее наш отец – почти так же как меня – и как он всегда старался сделать все, что мог, для нашего счастья.
Все мы ожидали рождения этого ребенка, и не одна только Анна относилась ко всему этому с подозрением.
Тем временем Мария-Беатриса все полнела.
«Она стала огромна, – писала Анна. – При этом она отлично выглядит, что кажется мне несколько подозрительным».
Сестра писала мне, что они недавно поссорились и «миссис Мэнселл» в приступе раздражения бросила перчатку в лицо Анне. Анна намекала, что бедняжка, наверно, очень нервничает, не зная, как им произвести на свет этого предполагаемого младенца. Анна решила присутствовать при родах, чтобы лично во всем убедиться.
Мне было жаль Марию-Беатрису. Я могла себе представить, как она была несчастна. Она переживала за моего отца. Возможно, она видела, к чему шло дело, яснее, чем он сам.
Я вновь и вновь пыталась найти для него оправдания, но я не могла стереть из памяти образ Джемми, обращающегося к нему с мольбой, образ Джемми на плахе, где они так жестоко изуродовали его прекрасную голову.
Наконец наступил день, когда все обнаружилось. Родился мальчик. Это могло все изменить. Явился наследник престола. Мое место было занято. А как же Уильям? Не сожалел ли он теперь о своей женитьбе?
Рождение ребенка стало знаменательным событием. Из-за этого народ решил, что мой отец должен отречься.
Ходило множество слухов. Анна не присутствовала при родах. Несмотря на чрезмерную полноту Марии-Беатрисы, ребенок родился на месяц раньше срока.
Анна была в Бате на водах. Отец убедил ее поехать туда, хотя доктора не советовали. Казалось, что любой поступок отца и мачехи вызывал подозрения. Анна намекала, что отец уговорил ее уехать, не желая, чтобы она присутствовала при родах.
«Роды начались внезапно и очень быстро закончились, – писала Анна. – А затем вынесли и показали народу очень миленького младенца».
Распространяли нелепую историю о том, что ребенка принесли в постель королевы в грелке на смену тому, которого она родила. Говорили, что никакого ребенка не было вообще, а королева только притворялась беременной, дожидаясь, пока не принесут в грелке здорового ребенка.
Это была совершенно невероятная история, но дело было в том, что в народе не верили, что ребенок был от короля.
Они решили, что мой отец должен уйти.
Письма от Анны продолжали приходить. Они в основном касались младенца.
«Моя дорогая сестрица не может вообразить себе мою тревогу и беспокойство, поскольку, к сожалению, я должна была отсутствовать, когда королеве пришло время рожать. Поэтому я никогда не узнаю, ее ли это ребенок или чужой. Быть может, он наш брат, но один только Бог знает, так ли это…»
Я перечла письмо еще раз. Неужели она убеждена, что наш отец пошел на такой обман? Я не верила, но мне хотелось верить. Мне стыдно, но я желала, чтобы Уильяму – и мне – все удалось и он получил корону Англии. Я желала этого для него, поскольку, если этого не произойдет, его женитьба на мне будет для него вечным разочарованием. Была и еще одна причина: я была полностью убеждена, что в Англии не должно быть католицизма. Единственным способом предотвратить это – было отнять корону у моего отца.
Анна была против него по той же причине, я думаю. Почему она так не любила нашу мачеху? Я желала верить этой истории с грелкой, хотя и знала, что это была ложь.