Страница 26 из 63
В редких случаях, когда я бывала там сама, я заметила, что с английскими гостями очень нянчились и девушки были с ними особенно приветливы.
Главную роль на этих приемах, как я уже упоминала, играла Элизабет Вилльерс. Когда я присутствовала там, она оказывала мне все знаки уважения, подобающие моему сану, но я постоянно замечала ее коварную улыбку и внимательный взгляд. Я невольно чувствовала, что все эти приемы и ужины она устраивает неспроста, что за всем этим весельем она прячет какие-то свои тайные цели.
Однажды я видела, как Элизабет Вилльерс оживленно говорила с Алджерноном Сидни, и не могла понять, какая тема могла бы их так увлечь. Это не был разговор влюбленных; в этом я готова была бы поклясться.
Изумляло меня и одобрение этих вечеров Уильямом.
Во мне зародилось острое чувство настороженности. Я ощущала, что все что-то скрывают от меня, и эта таинственность окружавших меня людей невольно заставляла меня подозревать самое худшее.
Я постоянно думала об отце. Я догадалась, что возмущение англичан католиками направлено не только против королевы, но и против него. Он был в опасности, и я желала разделить ее с ним.
Все эти волнения отразились на мне. У меня случился еще один приступ малярии, и на этот раз я никак не могла поправиться. Мне пришлось лежать в постели, и мне было очень плохо. Думали, что я не выживу.
Муж явился навестить меня. На этот раз он выглядел по-настоящему встревоженным. Бедный Уильям, думала я с недавно появившимся во мне цинизмом, если я умру, какая у вас будет надежда на корону? После моего отца королевой будет Анна, а она выйдет замуж и у нее может быть много сыновей. Тогда пророчество о трех коронах не исполнится. И когда я вспоминала, как он вел себя, когда я потеряла своих детей, я почти радовалась, что хотя бы своей смертью смогу причинить ему боль.
Я услышала, как он спросил:
– Где врач? Почему он не занимается принцессой?
И я подумала: а он и вправду напуган.
– Принц пришлет к вам доктора Дрелинкурта, – сказала мне в тот же вечер Анна Трелони. – Он доверяет ему больше, чем любому другому врачу во всей стране.
– Он заботится не обо мне, – сказала я, – а о короне.
Анна ничего не ответила, но я знала, что она со мной согласна.
Я была молода, я не хотела умирать, даже назло Уильяму, и под присмотром доктора Дрелинкурта я начала поправляться.
Он нашел, что апатия мне вредна и что я должна проявлять больше интереса к окружающей жизни. Фрейлины должны постоянно быть при мне и постараться развлечь меня своей болтовней.
Теперь Анна Трелони проводила у меня еще больше времени, а также и леди Бетти Селбурн и Анна Вилльерс. К последней я даже стала испытывать симпатию; она помягчела и похорошела. То и дело она упоминала Уильяма Бентинка. Я замечала, что она часто разговаривала с ним за ужином и казалось, была от него в восхищении. Она повторила рассказ о том, как он спас жизнь принца, когда у того была оспа, и как заболел сам. Следы этой болезни остались у него навсегда. Анна говорила, что это были его медали за храбрость.
Однажды ко мне зашел Уильям.
– Вы поправляетесь, – сказал он.
– Так мне говорят.
– Я вижу, что это так. Когда вам будет лучше, вы поедете в Диерен. Там хороший климат и доктор Дрелинкурт поедет с вами. Я хочу, чтобы вы полностью выздоровели.
– Я знаю, как это для вас важно, – сказала я, взглядом давая понять, что прекрасно понимаю истинную причину его озабоченности моим здоровьем.
– Разумеется, – отвечал он, никак не показывая, что понял мой намек.
– Моя сестра Анна теперь совсем здорова, – продолжала я, удивляясь своей собственной смелости и радуясь ей. – У нее превосходное здоровье.
– Я знаю. Но ей не позволят путешествовать вместе с отцом.
Муж посмотрел на меня с торжеством, как бы говоря: не трать на меня свои колкости. Они настолько слабы, что скользят по мне, не причиняя вреда.
Мне очень хотелось узнать, что он имеет в виду, но я молчала. Не дождавшись от меня вопроса, Вильгельм продолжал:
– Ваш отец хотел взять ее с собой, уезжая из Англии, но в последний момент это ему не удалось. Народ не допустил этого. Они подозревали, и не без оснований, что он попытается обратить ее в католичество.
– Я не понимаю. Куда отправился мой отец? Почему он должен был покинуть Англию?
Принц улыбнулся почти благодушно.
– Ну, конечно, вы не понимаете, – сказал он, намекая, что где уж мне было понять государственные дела. – Ваш отец покинул Англию.
– Почему?
Опять довольная улыбка скользнула по лицу Уильяма.
– Ему предложили уехать. Вы можете назвать это изгнанием.
Мне стало страшно, и он понял это. Больше всего на свете я хотела увидеть своего отца и услышать от него, что произошло. Я разволновалась, и, боясь последствий этого волнения для моего здоровья, он быстро сказал:
– Ваш отец сейчас в Брюсселе. Он узнал о вашей болезни и приедет навестить вас.
Я закрыла глаза. Я не хотела задавать больше вопросов. Отец приедет. Я предпочитала услышать о случившемся от него.
Какая радость была увидеться с ним! Мы обнялись и прижались друг к другу, не в силах оторваться.
– Я так беспокоился о тебе, – сказал отец.
Мария-Беатриса стояла рядом с ним со слезами на глазах.
Я заметила, как они оба изменились. Отец выглядел усталым; Марию-Беатрису, которая была всего на несколько лет старше меня, сейчас можно было бы вполне принять за мою мать.
Я нежно расцеловала мачеху и повернулась к отцу.
– Я не могу дольше оставаться в неведении, – сказала я. – Я должна знать, что произошло с вами.
– А разве ты ничего не знаешь? – удивился отец. – Здесь много моих недругов. Уж они-то, наверное, постарались распространить радостные для них новости.
– Со мной они своей радостью не делились.
– Тогда слушай! Все очень просто. Нас просили покинуть Англию. Даже мой брат сказал, что это необходимо.
– Он казался очень огорчен нашим отъездом, – продолжала Мария-Беатриса. – И все же он сам отдал такое распоряжение. Я так ему и сказала. Я не могла сдержаться. «Вы опечалены, государь? – сказала я. – Но ведь вы сами отправляете нас в изгнание. Конечно, мы должны ехать. Вы король, и такова ваша воля».
Мне показалось, что она вот-вот вновь расплачется. Отец погладил ее по руке.
– Мой брат не виноват, дорогая, – сказал он. – Он был вынужден так поступить. Все это из-за негодяя Оутса.
– Я знаю, – сказала мачеха. – Мне очень жаль, что я сказала так. Карл добр. Он все понимает. Это было ясно по его виду.
– Изгнание? – сказала я. – Как вас могли изгнать?
– Ты не знаешь, что происходит в Англии. Этот человек… Тайтус Оутс… Он возбудил такие волнения в народе, что вынудил нас к отъезду.
– Я слышала о нем, – сказала я.
– Я полагаю, принц Оранский очень интересуется этими событиями.
– Он редко говорит со мной о государственных делах.
Вид у отца был мрачный. Его чувства к Вильгельму не изменились. Я знала, что, как бы отец и мой муж ни вели себя внешне, вражда между ними была непреодолима.
– Этот Оутс – законченный лжец и негодяй, в этом нет сомнения. Но народ не видит этого – или не хочет видеть.
– Они верят тому, чему хотят верить, – сказала Мария-Беатриса.
– У него есть сообщники: Уильям Бедлоу, Израэль Тондж и другие. Оутс утверждает, что был одно время католическим священником. Он был членом ордена иезуитов, и именно от них он якобы узнал о заговоре.
– А какие цели преследуют, по его словам, заговорщики?
– Убить короля, образовать католическое правительство и уничтожить в Англии протестантов.
– Но при чем здесь вы?
– Я – католик и не скрываю своих убеждений. Поэтому парламент счел за благо, чтобы я на время покинул Англию, и мой брат был вынужден с ними согласиться.
Теперь я лучше понимала, что произошло. Мне стало понятно, почему их нынешний визит в Гаагу, как и предыдущий приезд Марии-Беатрисы с Анной, был строго конфиденциальным. Ситуация была слишком щекотливой, чтобы они могли посетить меня открыто. Тем более что и Уильям был в значительной степени замешан в этих делах; всем было известно, какие перспективы открывал перед ним отказ англичан принять монарха-католика.