Страница 2 из 63
И вдруг мирная жизнь в Твикнеме нарушилась. Повсюду царило смятение; поднялась беготня; все говорили, перебивая друг друга. Мне, конечно, понадобилось узнать, что произошло.
Я услышала, что одну из горничных нашли мертвой в постели. Ничего таинственного в этом не было. Считалось, что в Твикнеме мы в безопасности, но страшная чума, косившая население Лондона, настигла и нас.
– Чума! – Это слово было у всех на устах.
Прибыли мои родители. Отец подхватил меня на руки. Мать осматривала Анну и моего брата. Отец осмотрел меня.
– Слава Богу! – воскликнул он. – Мэри здорова. А как Анна и мальчик?
– Все хорошо, – отвечала мать.
– Нельзя терять время. Мы должны немедленно выехать.
И следующее мое воспоминание – это дорога из Твикнема в Йорк.
В Йорке я была счастлива. Время шло незаметно. Мы видели родителей чаще, хотя отец подолгу отсутствовал иногда, и эти периоды были невыносимы. Флот в это время находился у восточного побережья, и отец тоже вынужден был находиться там.
Помимо чумы, в это время шла еще и война. Мы об этом мало что знали в Йорке, пока не услышали о славных победах у Лоустофта и при Соулби.
Впоследствии эти названия всегда вызывали у меня чувство гордости, поскольку вместе с ними упоминалось имя моего отца. Он командовал флотом, разгромившим наших злейших врагов – голландцев. Я любила слушать о подвигах отца. Мне было только жаль, что ему приходилось уезжать так далеко от нас, чтобы совершать эти славные дела. Я слышала, как кто-то из прислуги сказал: «Эти победы просто вливают в нас силу, а видит Бог, как она необходима нам в это страшное время».
Я мало знала о бедствии, постигшем страну и опустошившем столицу. Для меня это только значило поспешный отъезд из Твикнема в Йорк, где я больше видела своих родителей. Уже много времени спустя я услышала рассказы о красных крестах на дверях зачумленных домов и надписях: «Господи, смилуйся над нами», о зловещих повозках, колесивших по улицам и мрачных возгласах: «Выносите своих покойников», о сваленных в эти повозки телах и вырытых за городом общих могилах, в которые без разбора складывали окоченевшие трупы.
Также с опозданием я узнала и об ужасной трагедии, последовавшей за чумой: о страшном пожаре, при котором Лондон выгорел почти что дотла. Я услышала все жуткие подробности о горящих домах, о воплях, о погорельцах, взбиравшихся на речные суденышки со своими немногочисленными пожитками. Слушая все это, я представляла себе двух братьев, которые без париков, с засученными рукавами, обливаясь потом, отдавали приказания и наблюдали за тем, как взрывали дома, чтобы не дать пожару распространиться дальше. Эти двое были король и мой отец, его брат, герцог Йоркский.
Мой чудесный, замечательный отец был героем. Он спас страну от голландцев и помог спасти Лондон от всепожирающего пламени.
Конечно, все это я узнала потом. В то время меня, как куколку бабочки, держали в безопасном коконе. Мои воспоминания об Йорке – это счастливые дни, когда единственным облаком на моем горизонте были частые отлучки отца. Потом я услышала, что буду видеть его еще реже, потому что король вызвал его на открытие парламента, который, из-за того что Лондон превратился в пепелище, собрался в Оксфорде.
Я очень горевала, узнав об отъезде отца, но он утешал меня, говоря, что будет навещать нас при каждой возможности.
– Когда ты будешь постарше, я расскажу тебе все, – сказал он. – А теперь ты должна ждать и верить, что, как только я освобожусь, я тут же приеду повидать мою леди Мэри.
– А можно я поеду с вами в Оксфорд? – спросила я.
– Это доставило бы мне большое удовольствие, – сказал он, улыбаясь. – Но, увы, это не в моей власти. Но когда-нибудь… скоро… мы будем все вместе… твой маленький братец, твоя сестричка, твоя мама… все семейство Йорков.
Нам пришлось долго ждать этого времени.
Между тем я подрастала. Периодами я ощущала смутное беспокойство. Внезапно исчез куда-то дедушка Клерендон. Мы и вообще его редко видели, но казалось странным, что даже имя его перестали упоминать. Мне было известно, что он очень важная персона, лорд-канцлер, друг короля и моего отца, разделивший с ними изгнание. Он был отцом моей матери, так что было непонятно, почему мы перестали говорить о нем.
Правда, я слышала, как кто-то сказал, что ему повезло и он скрылся, а то не миновать бы ему расстаться с головой. Его привело к падению множество причин, а постоянные нападки на образ жизни короля разгневали даже этого долготерпеливого монарха. Меня озадачивали эти сплетни, которые я изо всех сил старалась понять. Одному моему дедушке отрубили голову, а теперь, оказывается, был еще один, которому едва удалось избежать такой же участи.
Я знала, что его отъезд очень огорчил мою мать, да и отца тоже. Но с нами они были неизменно ласковы и нежны. Мне кажется, Анна была любимицей матери, хотя она походила на нее только внешне. Я слышала, как говорили: «Леди Мэри с головы до ног настоящая Стюарт. Леди Анна пошла в Гайдов». Я была высокая, стройная, почти худая, с темными волосами и миндалевидным разрезом глаз. Анна всегда была полная; волосы у нее были светло-каштановые с рыжеватым оттенком. Я была бледна; у Анны на щеках играл румянец. Она была бы очень хорошенькая, если бы не некоторая неправильность век. Они были у нее слегка укорочены, что придавало ей отсутствующее выражение. Этим же было вызвано у нее и ослабление зрения.
Анна была добродушна и довольно ленива. Она не любила ничем себя утруждать и всегда умела ловко уклониться от любого затруднения. Когда ей что-нибудь надоедало, особенно уроки, она жаловалась, что у нее болят глаза. Мы были обе тогда очень счастливы. Она подсмеивалась надо мной, потому что я хотела про все узнать.
– Вот ты и узнавай, сестрица, – говорила она, – а потом мне все и расскажешь.
Я рано поняла, что мою мать считали очень умной. И правда, она часто решала, что следует делать. Отец обычно говорил: «Ты, конечно, права, дорогая». Она была в дружеских отношениях со многими учеными людьми при дворе. Король отзывался о ней, как о «моей серьезной умнице невестке». Меня удивляло, что при этом она обожала не интересующуюся ничем серьезным и такую непохожую на нее Анну. Единственное, что было у них общего, это любовь к сладостям. Они нередко сидели рядом, поедая засахаренные фрукты из стоящего между ними блюда.
Однажды врачи сказали, что если Анна не прекратит поедать сладости при первой же возможности, то нездоровая полнота может повредить ее здоровью. Это напугало мать. Быть может, она обвиняла себя в потворстве их общей слабости. Во всяком случае, Анну отослали на время к одной из придворных дам. Она должна была следить за тем, что Анна ела, и мать надеялась, что в чужом доме присмотр за сестрой будет строже, чем во дворце, где ее друзья с готовностью уступали ее просьбам дать ей что-нибудь сладкое.
Мне было грустно расставаться с сестрой. Жизнь была уже не та без ее добродушных улыбок. Я воображала ее в строгом воздержании, лишенной ее любимых сладостей. Вероятно, и к этому она относилась со своим обычным добродушием. Это был счастливый день, когда она вернулась, в превосходном настроении, как всегда, и хотя и не худенькая, но, по крайней мере, и не такая толстая, как раньше.
Все заявили, что это было чудесное исцеление, хотя вскоре стало ясно, что искушение по-прежнему оставалось непреодолимым. Но мы были так довольны, что она вернулась, что только улыбались ее невоздержанности.
Пока Анны не было дома, я так по ней скучала, что родители решили найти мне подругу, которая заменила бы мне сестру, и, на мою удачу, их выбор остановился на Анне Трелони. Она была на несколько лет старше меня, и мы сразу же очень подружились. Было чудесно иметь кого-то, с кем всем можно поделиться и лучшего друга, чем Анна, всегда искренне сочувствующего и понимающего, мне было не найти.
Моя сестра всегда настаивала, что она должна иметь то же, что и я, поэтому, когда она вернулась домой и увидела, что у меня есть подруга, она тут же потребовала, чтобы ей тоже нашли кого-нибудь. Она высказала свое желание матери, и та сразу же приступила к поискам подходящей особы.