Кристалл, несущий смерть

– Что это он несет? – пробурчал фон Виллах.

– Речь идет о давно минувших временах, – прошептал в ответ Зонзак Элькарэ. – Еще до Тысячелетия Ужаса.

– Я бы предпочел военную песню.

Зонзак Элькарэ жестом попросил его не шуметь, и Ноблио продолжил:

Кудри – золото, но если, Веря стихотворной справке, Локон я подам меняле, Выгонят меня из лавки. Были женщины из мяса И костей; теперь поэты Видят розы в них и маки, Лилии и первоцветы. Эх, зеленщики-поэты! Женщинам вы не польстили, Прелести их воспевая… В этом травянистом стиле.

Слов поэмы Хоукмун почти не разбирал, однако ритм стиха странным образом воздействовал на него. Сперва он решил, будто это вино, но потом понял, что мозг его временами словно начинает пульсировать, и давно забытые чувства пробуждаются в душе. Он покачнулся на стуле.

Пристально покосившись на Хоукмуна, Ноблио продолжил чтение, сопровождая слова выразительными жестами:

– Вам дурно, милорд? – наклонившись к Хоукмуну, обеспокоенно спросила Иссельда.

– Нет, спасибо, со мной все в порядке.

Он обеспокоился, не прогневал ли чем-нибудь владык Гранбретании и не дали ли они жизнь Черному Камню. Все плыло у него перед глазами…

Теперь перед глазами Хоукмуна стояла только фигура и лицо Ноблио. Он не слышал ничего, кроме ритма и рифм поэмы. Их очарование поражало его. Даже если предположить, будто Ноблио действительно решил околдовать его… Но непонятно, зачем это могло ему понадобиться…

У Хоукмуна вырвался судорожный вздох, как у человека, неожиданно угодившего в ледяную воду. Иссельда коснулась рукой его мокрого от пота лба. В ласковых глазах ее читалась тревога.

– Милорд…

Хоукмун смотрел на Ноблио, словно завороженный… Сидевший напротив фон Виллах ударил кубком по столу.

– Полностью согласен. Почему бы лучше не прочесть «Битву в горах»? Это прекрасное…

Хоукмун смутно ощущал прикосновение Иссельды, но ее слова звучали для него пустым звуком. Не отрываясь, он смотрел на Ноблио и слышал только его. Бокал выпал из руки герцога. Ему стало дурно, но граф Брасс, сидевший рядом, даже не пошевельнулся, чтобы прийти ему на помощь. Он взглянул сперва на Хоукмуна, затем на Ноблио, и в глазах его мелькнула едва уловимая насмешка…

Вскочив на ноги, Хоукмун попытался что-то сказать Ноблио, но тут же рухнул на стол, опрокинув бокал.

– Он что, пьян? – с нескрываемым презрением вопросил фон Виллах.

– Ему дурно! – вскричала Иссельда. – Он болен!

– Не думаю, что он пьян, – промолвил граф, склоняясь над телом Хоукмуна и приподнимая ему веко. – Однако вне всяких сомнений, он лишился чувств.

Взглянув на Ноблио, он улыбнулся, и философ, пожав плечами, также ответил ему улыбкой.

– Полагаю, граф, для вас в этом не было неожиданности, – заметил он.

Хоукмун всю ночь провалялся в беспамятстве и пришел в себя лишь под утро. Первым, кого он увидел, был Ноблио, склонившийся над ним. Как видно, в замке тот исполнял также функции лекаря. Чем был вызван обморок, Хоукмун не знал. То ли причиной было вино, то ли Черный Камень, то ли поэма Ноблио. Как бы то ни было, чувствовал он себя хуже некуда.

– У вас жар, дорогой герцог, – негромко сказал ему Ноблио. – Но мы вас вылечим, не тревожьтесь.

Затем в комнату вошла Иссельда и присела на краешек постели. Она улыбнулась Хоукмуну.

– Ноблио говорит, что все будет в порядке. Я стану ухаживать за вами, и вы вскоре поправитесь.

При взгляде на нее волна давно забытых чувств всколыхнулась в сердце Хоукмуна.

– Леди Иссельда…

– Что, милорд?

– Я… благодарю вас…

Он обвел комнату смущенным взором и внезапно за спиной услышал голос графа:

– Ничего больше не говорите. Отдыхайте. Следите за своими мыслями и постарайтесь немного поспать.

Иссельда поднесла бокал к губам герцога, он выпил прохладную жидкость и вскоре вновь заснул.

Жар прошел на следующий день, но Дориан Хоукмун по-прежнему пребывал в каком-то странном оцепенении, словно все внутри у него онемело. Он даже подумал, не дали ли ему какого-то наркотического зелья.

После завтрака к нему подошла Иссельда, немного поболтала о погоде и спросила, не хочет ли он выйти с ней погулять. Потерев лоб, Хоукмун ощутил под рукой пугающее тепло Черного Камня и с тревогой опустил руку.

– Вам по-прежнему нездоровится, дорогой герцог? – спросила его Иссельда.

– Нет… Я просто… – Хоукмун вздохнул. – Не знаю… со мной творится что-то неладное.

– Свежий воздух пойдет вам на пользу. Хоукмун покорно поднялся…

В воздухе витали чудные ароматы. Кусты и деревья резко очерчивались на фоне яркого зимнего неба.

Прикосновение руки девушки всколыхнуло давно умершие чувства. Это было столь же прекрасно, как дуновение ветерка или вид зимнего сада, и в то же время он не мог отделаться от страха, страха перед Черным Камнем, ибо ни на миг не сомневался, что камень уничтожит его, стоит только тем чувствам, что зарождались сейчас в его сердце, хоть чем-то ненароком выдать себя. Кроме того, Хоукмуна не покидало подозрение, будто граф Брасс и остальные что-то от него скрывают и, по-видимому, догадываются о цели его приезда. Он мог бы прямо сейчас схватить девушку, выкрасть лошадь и, возможно, сумел бы бежать из Камарга. Герцог взглянул на Иссельду. Она ответила ему любезной улыбкой.

– Ну как, милорд, вам лучше?

Он смотрел на нее, не отрываясь, и в душе его бушевали противоречивые чувства.