Путь наверх

Все препятствия? Это означало Элис. И уже не было волшебством. Сколько времени она ползала в темноте в лужах собственной крови? Где я сейчас? Был Дафтон, был Кардингтон, был Комптон-Бассет, и Кельн, и Гамбург, и Эссен, которые я видел с воздуха, и был край виноделия – Бавария, и был Берлин, и бледные школьницы, и их матери. Пять сигарет – за мать, десять – за дочь. И снова Дафтон, потом Уорли,- всего год назад. Надо бы мне остаться там, где я родился, и тогда Элис ходила бы сейчас по Уорли, и волосы ее блестели бы в солнечных лучах, или она лежала бы дома на диване, читала бы пьесу, присланную комитетом по распределению ролей, или ела бы цыпленка с салатом, если бы уже наступил сезон для салата. Я прижал руку ко лбу.

– Вы не больны? -спросил меня хозяин. У него было мучнистое, ничего не выражающее лицо и скрипучий низкий голос. До этой минуты он разговаривал о футболе со своими приятелями. Сейчас колесики того механизма, что считался его умом, заскрипели, и он занялся мною. Я отнял руку от головы и заказал коньяку.

Он не пошевельнулся.- Я спросил вас: вы больны?

– М-м?

– Вы больны?

– Конечно, нет. Я просил вас дать мне коньяку. Разговоры разом прекратились, и все кругом уставились на меня заблестевшими глазами, надеясь, что сейчас начнется драка и мне разобьют физиономию; не то чтобы они были настроены против меня лично,- просто в какую-то минуту большинству людей становится невыносимо скучно. Я окинул взглядом комнату и увидел, что это кафе не для случайной публики: здесь заключали пари и встречались «мальчики-красавчики» (трое из них как раз стояли возле меня, выделяясь, как гнилые зубы, среди окружающего хулиганья).

– На сегодня с вас хватит,-сказал хозяин.

Я нахмурился. У меня, собственно, не было оснований здесь задерживаться, но мои ноги точно приросли к полу.

– Я сейчас угощу тебя, дружок,- сказал один из «красавчиков». У него были крашеные волосы бронзово-желтого оттенка, и от него пахло геранью.- Ну, чего ты придираешься, Ронни? – Он улыбнулся мне, показывая ослепительно-белые вставные зубы.- Ведь он же ничего плохого не делает, правда, миленький?

– Попадете вы в беду,- заметил хозяин.

– Да? С большим удовольствием,- отозвался «красавчик», и они все расхохотались.

Я позволил ему угостить меня двойной порцией коньяку и спросил, что будет пить он. Он заказал лимонад,- ведь такие, как он, ходят в кабаки только затем, чтобы знакомиться. Они пьют ровно столько, сколько выпили бы мы с вами, будь рядом хорошенькие женщины, любая из которых обойдется лишь в несколько рюмок вина.

– Меня зовут Джордж,- сказал он.- А тебя как, миленький?

Я назвал имя старшего священника методистской церкви в Уорли, который «бесстрашно разил безнравственность» в последнем номере «Вестника».

– Ланселот,- повторил он.- Я буду звать тебя Ланс. Это имя тебе очень подходит.

Странно, правда, что характер человека сразу можно узнать по имени? Хочешь еще коньяку, Ланс?

Я продолжал пить за его счет почти до трех часов, затем удрал под тем предлогом, что мне надо сходить в туалет, а сам зашел в аптеку, купил мятных лепешек и просидел в театре кинохроники до половины шестого. Джозеф Лэмптон вел себя благоразумно: он решил держаться подальше от греха, пока ром, пиво и коньяк не утихомирятся, и Джозеф Лэмптои отгородился теплом, темнотой и пестрыми тенями от невыносимой боли. Я вышел на яркий дневной евет, чувствуя тупое головокружение, которое всегда бывает после дневных спектаклей или сеансов,- зато я перестал думать об Элис, и меня больше не шатало.

Я зашел в кафе и съел тарелку жареной рыбы с картофелем, хлеба с маслом, два странных на вкус пирожных с кремом (это были те годы, когда кондитеры употребляли кровяные препараты и жидкий парафин) и клубничное мороженое. Затем я выпил чашку индийского чая цвета красного дерева. Докурив третью сигарету и выпив чай до последней капли, я посмотрел на часы и увидел, что уже половина седьмого. Тогда я расплатился по счету и неторопливо вышел на улицу,- к этому времени я уже прилично владел собой, голова у меня была довольно ясная, и я подумал, что никому не будет легче, если я напьюсь до бесчувствия, и, уж во всяком случае, от этого не будет легче Элис. Я поеду домой – ведь Уорли, в конце концов, был моим домом, который я сам избрал для себя,- и лягу в постель с горячей грелкой, предварительно проглотив таблетку-другую аспирина. Я ведь не был сторожем Элис,- пусть Джордж несет ответственность за то, что произошло. И тут я увидел Элспет.

Она стояла у меня на дороге – крашеная, рыжая, затянутая в корсет пожилая женщина – и слегка покачивалась на своих трехдюймовых каблуках. Такою страшной я еще ее не видел: лицо ее было маской из пудры, румян и губной помады, наложенных, как театральный грим, и только покрасневшие глаза казались живыми.

– Сволочь,- сказала она.- Гниль паршивая! Убийца, мразь, сутенер! – Она метнула на меня гневный взгляд.- Что, рад теперь, проходимец? Ловко от нее отделался, а?

– Пропустите меня,- сказал я.- Я не хотел ее смерти.

Она плюнула мне в лицо.

– Вы не в силах причинить мне боль,- сказал я.- Предоставьте это мне самому. А теперь, ради всего святого, не трогайте меня. Не трогайте нас обоих.

Выражение ее лица изменилось, из глаз потекли слезы, прокладывая бороздки в пудре. Она сжала мою руку костлявыми пальцами,- они были сухие и горячие.

– Я позвонила сегодня утром, и мне сказали,- пробормотала она.- Я знала, что произошло. Ах, Джо, как вы могли так поступить? Ведь она так любила вас, Джо.

Как же вы могли?

Я вырвал у нее свою руку и быстро зашагал прочь. Она не пошла за мной, а лишь стояла и печально смотрела мне вслед, словно молоденькая жена, глядящая с берега на отплывающий воинский транспорт. Я чуть не бежал, петляя по узким улочкам, удаляясь от центра в направлении рабочего квартала близ Бирмингемского шоссе.

Бирмингемское шоссе, если проехать по нему миль сто пятьдесят, приведет вас в Бирмингем,- вот почему мне снова захотелось напиться до чертиков. Все дороги сердца приводят в незнакомый город, где закрыты все кабаки и все магазины, а в кармане у тебя нет ни гроша, и поезд, который отвез бы тебя домой, отменили, и он не пойдет туда еще целый миллион лет… «Не трогайте нас»,- сказал я Элспет.