Страница 13 из 34
Луша бранилась, Василий выл. Были в его плаче обертоны, от которых падали в кусты калины и сирени под окнами, засыпая на лету, ласточки, воробьи и синицы, задремывали на ходу бабы с пустыми ведрами, и широко зевнув и перестав обиженно греметь цепью, прикорнул башкой на собственные лапы синеглазый волк.
Но, похоже, Луша была слишком зла, чтоб заснуть. Рулады Василия ее не взяли.
— Да как ты!.. Как ты!.. Мог⁈
Она швырнула в Василия единственным, что при ней было — скомканной, взмыленной мочалкой.
Попала. В бок.
Это было не просто унизительно. Это было… это было… обидно! Словно Луша попрала его лучшие чувства. Все, что Василий хотел выразить к ней: восхищение красотой, благодарность за ее заботу, нежность — все она перечеркнула этим ударом. Покусилась на святое. Не токмо на мужское достоинство — на кота!
Он тяжело собрал лапы, понурил хвост, пошел и выбросился в окно.
Снаружи спружинила трава, по-вечернему густая и влажная. Василий прикусил ее, вкушая горьковатую скорбную сладость узких и широких листьев. Порскнули в разные стороны кузнечики и прочая живность. Солидно разбегались рыжие муравьи. Один укусил Василия за мягкую подушечку лапы.
Баюн с мявом подпрыгнул. Совершенно невозможно скорбеть над погибшей гордостью в таких обстоятельствах. Деревня!
Он пошкандыбал прочь. От горящего золотым окна и свороченной занавески. Луша ненавидит его, мочалками кидается. Жизнь кончена.
Он, сильный духом. Благородный… кот… просто обязан уйти. В никуда. Пусть жалеет. Пусть ей будет стыдно. Пусть плачет в подушку по ночам, что прогнала его…
Ветер сушил, холодя, мокрую шерсть, наверху с потемневшем небе орала летучая мышь. Василию стало не по себе.
Все легенды о летучих мышах, услышанные им из разных мест, все байки о вампирах из глупых книжек, смен в санатории и оздоровительном лагере, из трепа под пивко и глупых песенок обрели эфемерную плоть…
Мысль дорисовала летающего подельника бизнес-бабки, который точно следит за Василием и не упустит подходящий момент его вернуть. И опять эти гладиаторские смертоубийства… Никогда!
Гордый баюн развернулся и стремительно понесся к дому. Звяканье волчьей цепи прозвучало для него райской музыкой. Он бы и переночевал в будке, не займи ее волк всю целиком.
Но с Лушей баюн мириться не собирался! Уж слишком сильно была ранена его мужская гордость. И кошачья.
Василий тосковал, Василий метался. Большую часть дня он просиживал в амбаре, пением заставляя мышей ходить строем с соломинками на плечах между сусеками и кубами прессованной соломы.
— Уйми ты уже своего красавца! — рявкнул на Лушу Северинович. — Все окрестности от его воя страдают. И петух вовремя не кричит. А у нас тут, между прочим, дело новое. Международной, можно сказать, важности.
Он воздел указательный палец, а в левой руке покачал папочку с тесемками цвета юной травы.
— Давай ознакомься.
Из амбара доможил извлек баюна, пригрозив служебным несоответствием, и сказал, что снимет с довольствия, если помощник детектива нумер 13 бис немедленно не займется срочным расследованием.
Василий гордость проглотил и потянулся в контору. Ему и самому уже бузить надоело, и по Луше он соскучился в край.
А та сделала вид, будто они и не ссорились. Сразу перешла к делу.
— У Кощея лягушка пропала. Так, инструкции по поездке в Навь.
Лушка зашарила в многочисленных бумагах по столу.
— А, ты же все равно читать не умеешь!
Василий возмутился и пробежался по избе с воплем «мря-а-у!..» — но почти сразу же взял себя в руки.
— Умеешь? — догадалась Луша. — Ну ладно. В нави все просто. Еды-воды не пей, даже если уговаривать станут, подарков не принимай. Смотри, чтобы в вещи чего не подбросили. И живность тамошнюю не жри, даже мышей.
Василий презрительно фыркнул. Как же, станет он жрать всякую гадость! А за вещами он присмотрит. Ни одна мышь не проберется.
Отправились они к Калинову мосту на пограничной реке Смородине с утра по холодку. Волка не взяли. Не желали-с Кощей видеть волка.
Василий все пялился из коляски, искал отличие Яви и Нави, этого берега и того. На первый взгляд не нашел. И тут лес, и там лес. Ну, может, по левому берегу погуще. Наблюдениям помешала река. Уж больно сильно текучая, почти черная вода смердела смородиновым листом. Хоть чай из нее заваривай.
Хотя… Луша же сказала не пить. Василий ощупал взглядом сумку с припасами, привязанную к заднему сиденью. Ну хоть с голоду они не умрут. Да и позавтракали плотно.
Мотоцикл заглох и лихо затормозил у края моста.
— Все, — сказала Луша. — Дальше на своих двоих. А тебя я понесу.
И забросила сумку на плечо.
Но на своих двоих идти не пришлось. Их встречали. Удивительно красивый, стройный мужчина в черном, закутанный в черный плащ, свесился с такого же красивого вороного, чтобы восторженно поцеловать Луше руку.
Девушка-детектив покраснела. А Василий испытал искреннее желание искусать красавца, сбросить с коня и растерзать когтями. Не смел какой-то левый мужчина его Луше руку целовать!
Но он даже песней усыпить наглеца не мог — они тут пропажу искать приехали, а не разборки устраивать.
Чтобы отвлечься, Василий отвернулся к двум поводным конями, которых держали слуги: неприметные, тающие при взгляде в упор, и тоже одетые в черное, но качеством попроще.
Зато все кони были одинаковыми, вороными, с длинными хвостами и гривами, свисающими до аккуратных копыт. Черные шкуры блестели, под ними перекатывались мускулы. Кони словно сияли на ярком солнце. Всхрапывали, и из ноздрей их вырывалось теплое дыхание.
Василий пожалел, что у него нет яблока или морковки, чтобы красавцев угостить. И жалел ровно до той минуты, пока один из коней не показал квадратные мощные зубы. Но, похоже, и к таким зверям Луша была привычна. И не обратив внимания на подставленную ладонь в кожаной перчатке, легко взлетела в седло.
Баюн заметался. Он орал, чувствуя, что покровительница сейчас уедет, и Василий останется один одинешенек. Но не умел ездить верхом. Во-первых, Василий панически боялся высоты. Во-вторых, не представлял, как умоститься в седле и, подскакивая, идти на рысях, а тем более галопом. Вцепиться когтями? «Ну, пожалуй и удержится, — Василий мысленно передернул плечами. — Но поводья… их что, в зубах держать?»
От одной мысли о кожаных грязных шлейках на розовом нежном языке его оторопь брала.
— Иди ко мне, — Луша наклонилась с седла, протягивая руки. Баюн зажмурился и — прыгнул. Детектив поймала и усадила кота перед собой, обнимая левой рукой, а поводья перехватив правой.
— Не думал, сударыня, что вы в помощники себе тварь мохнатую выберете, — сказал насмешливо Кощей, наклонив голову и сверкнув железной короной со лба. Василий возненавидел его всеми фибрами души раз и навсегда. И еще успел заметить, что левый глаз Кощей прикрывает кожаной повязкой. Выглядело это очень подозрительно.
— Он баюн, — отозвалась Луша надменно, — а вовсе не тварь. Едемте, преступление само себя не расследует.
Галоп вороного коня был гладок, словно тот стелился во сне. Копыта продробили по мосту и пошли вымерять ровным стуком мощеную дорогу с проросшими меж камнями молочными травинками. По обе стороны убегал назад лес, ничуть не отличавшийся от оставшегося на том берегу. Пах свежей зеленью, и вонь смородины от реки постепенно стала отставать.
Из-под еловых лап ярко светились подосиновики и сыроежки, краснела земляника по обочинам. Василий наслаждался, чувствуя себя в безопасности. Слушая, как под ухом мерно стучит в такт подковам Лушино сердце.
Солнце светило с молочного неба, назад убегали тени.
Василий теперь уже и не понимал, отчего давеча так злился на девушку. Ведь все правильно сделала. Она его с собой мыться не приглашала, а он внаглую полез… Извиниться, что ли?