Страница 1 из 5
Виктория Горнина
Бедолага Тиндарей
1. Предисловие
Тропинка прихотливо виляла вдоль скалистого берега реки Эврот, обходя бесформенные нагромождения камней, что то и дело вырастали, угрожая отрезать путь. Тогда она безропотно сужалась, сворачивая в сторону, но, тем не менее, настойчиво и смело выскакивала вновь, лавируя между скал, чтобы закончить свой бег возле порога святилища всех богов, недалеко от Спарты. Погожее солнечное утро щедро одаривало своим теплом торопливые воды реки, безмолвные скалы и чахлую растительность – воздух пропитался взволнованным криком прибрежных птиц, встававших спозаранку, спешивших закончить свои хлопоты, пока ранняя свежесть не уступила место палящему зною полудня.
Маленькая ящерица застыла на камне, подставив спину солнышку, блаженно закрыла глаза, впитывая энергию благотворных лучей, однако через миг испуганно юркнула под нагретый камень, примыкавший к тропинке. У мелкого зверька были все основания отступить впопыхах – по дорожке, согнувшись под тяжестью ноши, шел человек, и звук его шагов нарушал идиллическую прелесть раннего утра. Ящерица проводила незваного гостя своими желтыми глазами, подождала немножко, пока путник не отошел на безопасное расстояние, с минуту поколебалась, тревожно глядя ему вслед, наконец, решила, что этого расстояния вполне достаточно и угроза миновала. Тогда она покинула укрытие, вновь забравшись на камень, а человек продолжал свой путь, даже не заметив, какой переполох вызвало его появление на тропинке.
Впрочем, когда ему было замечать? Он шел, тяжело переставляя ноги, водрузив на спину увесистое баранье бедро, придерживая его правой рукой – другую руку оттягивала огромная плетеная корзина, полная всякой всячины – голова куропатки безвольно свешивалась вниз, ветка винограда лежала сверху, узкое горлышко глиняного сосуда выглядывало рядом с веретеном, круг сыра лежал в плетеных недрах вместе с коробом меда и свежими яйцами, аккуратно сложенное домотканое покрывало устилало дно объемной корзины – словом, чего только в той корзине не было, а путник, глядя себе под ноги, что-то негромко бормотал, и едва тащился по тропинке, казавшейся ему бесконечной.
–– Кажется, ничего не забыл… барана – Зевсу, покрывало – Гере, так… мед – Гадесу, куропатку – Артемиде, черт бы побрал такое множество богов… так и разориться можно… Дионис обойдется виноградом, вино для Посейдона, прялку – Афине. Кто еще остался? Ах, да Гестия… ей яичек… Сыр для Гелиоса…вроде все. – путник вздохнул, и через минуту продолжил опять – Всех вроде должен ублажить, будь они не ладны. Похоже, да. Или нет? Гермеса-то забыл… вот память никудышная совсем… ладно, ему мед разделим… Что зря волноваться – там список жена положила. Эх, боги, боги… До чего требовательны, а жадны-то как… Итак, барана – Зевсу, покрывало – Гере…
Продолжал повторять довольно внушительный перечень путник, боясь перепутать или пропустить кого-нибудь из жителей Олимпа – мы же воспользуемся случаем, и незаметно подойдем поближе к этому человеку – и, как только сделаем это, с первого взгляда станет ясно – это ни какой-нибудь заурядный спартанец, нищий илот или бродяга – нет, ранним утром по дороге к святилищу нам посчастливилось лицезреть самого царя Спарты Тиндарея – крупного мужчину лет пятидесяти, с курчавой седой бородой, глубоко посаженными голубыми глазами и четко очерченным профилем – красивый прямой нос, высокий лоб, приятное лицо – все говорит о благородном происхождении и, собственно, доброте и благородстве, как основных чертах его характера.
По случаю ежегодных жертвоприношений на царе Спарты пурпурная туника, изрядно залитая потом самого царя и кровью жертвенного барана, крупная золотая цепь украшает волосатую грудь, мягкая кожа сандалий облегает широкую ногу, седые волосы схватывает обруч – в общем, вид у Тиндарея вполне приличный, даже торжественный, если не считать необходимости тащить все дары на себе – никаких помощников, обычай ясно указывает на это – каждый сам должен нести свой груз. Старинное правило явно не учитывает разросшийся сонм богов – их как минимум двенадцать, и, попробуй, кого-нибудь забудь. Вот и приходится царю Тиндарею каждый год волочь на себе тяжеленую ношу, а царице Леде накануне составлять подробный список – кому и что предназначено. Так было и на этот раз, только, дойдя, наконец, до святилища, Тиндарей списка не обнаружил – захлопотавшись, Леда забыла положить его в корзину – свиток остался лежать на столе. Огорченный этим обстоятельством, Тиндарей пробурчал:
– Как это… не может быть.
На пороге святилища царь перевернул всю корзину, грозя передавить яйца с виноградом, но список так и не нашелся. С минуту Тиндарей сокрушенно чесал затылок, затем подумал – не возвращаться же, раз пришел, в самом деле. Пока он будет бегать туда – сюда, какой-нибудь расторопный паломник возьмет, да воспользуется его дарами.
– Нет, так не годится – промолвил Тиндарей. – Что я, в самом деле, всех богов не вспомню что ли? Подумаешь, эка важность. Да я их знаю всех, как облупленных.
Придя к такому выводу, спартанский царь значительно повеселел, дурные предчувствия отступили под натиском его уверенности – он приступил к обряду, постепенно опустошая корзину с принесенными дарами.
– Это – Гере, это – Афине, – приговаривал Тиндарей, доставая свои сокровища – Это – Гадесу…
Он управился быстро, и остался весьма доволен собой – весь алтарь был уставлен, устлан его дарами, а у подножия лежала баранья нога. Попросив на последок у всех богов сразу мира для Спарты и счастья для своей семьи, Тиндарей удалился из храма с осознанием выполненного долга. И пусть ему пришлось положиться исключительно на свою память, она ведь не подвела его – думал умиротворенный после церемонии Тиндарей.
Увы, увы, это было не так. Совершенно напрасно спартанский царь чувствует себя спокойно, совершенно напрасно безмятежно отдыхает он в кругу своей большой семьи – великая богиня любви, красавица Афродита уже строит коварные планы в отношении маленьких дочерей Тиндарея – Клитемнестры и Елены. Забыл про нее спартанский царь. Ничего не принес он для Афродиты. Когда любопытные боги сбежались посмотреть на дары Тиндарея, Афродита, стоя в сторонке, умирала от зависти.
– Какая красота – вздыхает Гера, разглядывая дареное покрывало. – А теплое какое…
– Вино отменное – радуется Посейдон, пряча за пазуху кувшинчик.
– Неплохая дудка – звук так и льется – вертит в руках музыкальный инструмент Аполлон.
– Изящная прялка – довольна Афина.
И только для Афродиты нет ничего. В ярости кусает она свои полные губы, большие глаза на побледневшем лице зажигаются гневом, она решительно удаляется, едва не сшибив Гермеса – тот как раз любовался спелой гроздью, перед тем, как ее общипать. Виноградинки покатились по каменному полу святилища.
– Что с ней? – удивился Гермес. – Эй, Афродита, постой, погоди.
Но она удалилась, так и не откликнувшись на зов. Слезы обиды душат красавицу – богиню, в бешенстве мечется она по своим золотым покоям – почему другим все, а мне ничего? Видимо, этот Тиндарей совсем не уважает ее, раз даже не вспомнил о ней. Почему смертный пренебрег ею, какое он имел право? Или ему не нужна любовь? Ему-то, может, и не нужна, так у него дочери имеются. Им-то она понадобится, еще как понадобится. Ничего, коварный Тиндарей, сквозь слезы думает Афродита, каждая из твоих дочек прославится любовными изменами – эти измены потрясут весь мир, только дай время. Тогда вспомнишь меня, кинешься молить, и алтарь Спарты прогнется под тяжестью посвященных мне даров, но будет поздно.
В связи с этим хочется спросить, почему за грехи отцов платят дети? Накажи виновного, раз он проштрафился, но обрушивать свой гнев на невинного – это слишком. Ребенок так и не поймет, в чем он виноват, и будет страдать, неся груз тяжелой судьбы. Видимо, вся прелесть в том, что, глядя на страдания детей, их отцы будут страдать вдвойне – ведь боль ребенка отзывается в родительском сердце острее, чем своя собственная боль.