Страница 24 из 34
Увидев в руках оперативника этот убийственный для всех клочок бумаги, Володя сделал стремительный выпад и попытался выхватить улику. Но Толик был начеку, и поэтому, нарвавшись на его встречный прямой в челюсть, хозяин квартиры окопался среди деталей конструктора «Лего», детских машинок и кукол дочери. Толик же, как ни в чем не бывало, сунул расписку в карман. Вместе с помощником он закрутил Володе руки за спину и щелкнул наручниками.
– Сволочи, руки отпустите! – закричал Володя, попытавшись вырваться, но за оскорбление тут же получил кулаком в бок и затих.
Через пятнадцать минут бунтаря доставили в отдел и сунули в камеру для последующего детального разговора.
Надежду Скокову опер Пушков и отданный под его начало участковый дожидались на лестнице до самого вечера.
С раннего утра, действуя согласно полученным от мужа инструкциям, Надежда обманула дежуривших около подъезда милиционеров и вынесла из квартиры все ценности. Однако, мучаясь от неопределенности и страха, все же вернулась домой, оставив дочек под присмотром своих родителей.
Встретив на лестнице ожидавших ее сотрудников, она постаралась изобразить удивление и долго знакомилась с постановлением на обыск. Была она готова и к вопросу о нахождении мужа, ответив, как учил Валентин.
– На заводе он тоже отсутствовал, – проинформировал ее Пушков, заходя следом за хозяйкой в квартиру.
– Куда же он делся? Может, любовницу себе завел? Я ведь с ним развестись собираюсь, – стараясь казаться невозмутимой, предположила Надежда.
– Думаю, что ваш муж в бега подался. Он в убийстве подозревается, – ошарашил ее оперативник. – Разве вам об этом неизвестно?
– Вы что, смеетесь? Кого он, кроме комара, убить может, – с натужной улыбкой ответила Надежда.
– Бомжа одного по просьбе вашего родственничка за две тысячи долларов, а судя по всему, и двух других следом. Что называется, кураж почувствовал. Денег он вам не приносил? – снова полюбопытствовал Пушков.
После всего услышанного известные ей до этого разрозненные фрагменты сложились в почти законченную картину. Надежду охватил ужас, и она почувствовала слабость в ногах.
– С прошлого года ничего не приносит. Спасибо нашему государству, – с комком в горле промолвила она. – У него обо всем и спрашивайте, а меня с детьми оставьте в покое.
– Конечно, спросим, – заверил ее Пушков. – Это лишь вопрос времени. У нас доказательств на несколько дел хватит. Вы ему передайте, чтобы сам с повинной явился. Лишние смягчающие обстоятельства ему пригодятся, – посоветовал оперативник. – Статья-то ведь подрасстрельная.
Кровь ударила Надежде в голову после последних слов, и она осознала, что не в состоянии больше слушать подобное. Еще немного, и она либо потеряет сознание, либо во всем признается.
– Делайте ваш обыск и уходите! А что бы душу мою рвать на части, нет у вас на это бумаги! – сорвавшимся голосом выкрикнула она, не выдержав напряжения.
Оперативнику стало жаль эту искренне страдающую женщину, и он молча приступил к обыску.
Ничего существенного для дела они в квартире не обнаружили, но когда Пушков принялся заполнять протокол, взгляд его задержался на бюсте Дзержинского, возвышавшемся на кухонном шкафчике. Он снял его, повертел в руках и прочитал вслух выполненную на нем гравировку: «Уважаемому Виктору Ивановичу от жителей участка. 10 ноября 1987 года». Ого! В День милиции подарили.
– Откуда это у вас? – спросил он хозяйку.
– Не знаю. Мужу кто-то принес, – ответила она.
Пушков вспомнил, что похожий бюст видел в одном из опорных пунктов родного отдела милиции. «Виктор Иванович – это же участковый Шаповалов», – осенило его. Не выпуская из рук находку, он связался с Ковалевым и попросил того срочно уточнить судьбу милицейского раритета.
Когда Вася дописывал показания Надежды Скоковой, ему перезвонил Ковалев и сообщил, что своего Феликса капитан Шаповалов подарил в канун Нового года жильцам с Турбинной, 5. Это было неоспоримым доказательством их преступной связи со Скоковым.
Перед уходом Пушков еще раз попросил Надежду воздействовать на мужа и склонить его к явке с повинной, но Надежда уже не в силах была реагировать на подобные советы и, держась из последних сил, затворила за ним дверь.
ГЛАВА 13
Получив в руки изрядное количество доказательств, уголовный розыск отдела заработал легко и раскованно. Пока молодежь до трех часов ночи производила в квартирах обыски, их более опытные коллеги, не откладывая до утра, приступили к «экстренному потрошению» жильцов.
Первым из доставленных в отдел на удивление быстро «развалился» крутой Кузякин. Сыщикам лишь стоило немного приоткрыть свои карты, как коммерсант моментально сник и осторожно спросил у Ковалева:
– Сколько?
– Что сколько? – не понял вначале тот.
– Сколько будет стоить?
– Лет пятнадцать – двадцать, – отчетливо произнес Ковалев, сделав ударение на слове «лет», после того как до него дошел смысл заданного вопроса.
– А если в денежном эквиваленте, в долларах, например? – уточнил Кузякин. – Чтобы обойтись без вредных последствий… Бомж, он и есть бомж…
Ковалева передернуло, он не сдержался и, забыв о процессуальном этикете, отвесил доморощенному бизнесмену смачную затрещину, от которой тот носом уткнулся в стол.
– Да кто бы он ни был, кто дал тебе право жизнью его торговать?! – прокричал он Кузякину. – На киллере вашем многостаночном еще два убийства висят! И все от безнаказанности! Кстати, одно из них в доме твоей матери. Припоминаешь или фотографии показать, как вы с ним в «скорой» рассаживаетесь? А деньги, марамой, на адвоката прибереги или на лекарство от насморка, – продолжал «загружать» его Ковалев, видя, что коммерсант хлюпает носом. – И философию свою для суда прибереги, может, там войдут в положение и годик тебе скинут.
Сказанного начальником розыска оказалось достаточно, чтобы наступил «момент истины», и Кузякин, схватившись за живот, со стоном понесся в клозет.
– Извините, если не точно выразился. Готов всячески способствовать следствию в рамках своей осведомленности, – заискивающим голосом пропел он Ковалеву, вернувшись из отхожего места, где под охраной милиционера хорошо поразмыслил обо всем. – Только я к убийству отношения не имею, это он на следующий день без меня.
Ставший ручным Кузякин повторил уже известные оперативникам факты и полностью подтвердил их догадки относительно преступления на Каменноостровском проспекте. После устного изложения событий его переадресовали следователю Савельевой, которую в силу необходимости оторвали от домашнего очага.
Привозимые партиями жильцы после ознакомления с показаниями Кузякина один за другим признавались в содеянном и дополняли общую картину преступления индивидуальными красками. Как и было обещано Верочке, раскаявшихся выпускали под «подписку», и они в шоковом состоянии поодиночке покидали отдел. Даже неистовая Анна Сергеевна сломалась под тяжестью доказательств, о кондоминиуме не заикалась и признала вину коллектива.
Рассеялся героический ореол и вокруг Валентина Скокова, за спиной которого, как выяснилось в милиции, числилось несколь-ко убийств.
– Вот гнида! Скольких загубил, – как всегда не задумываясь, по-военному, высказался в его адрес покидавший застенки Журавлев. – И Кузякин со своей мамашей тоже хорош. Знал ведь, что дело завели. Наверняка сам подзаработать решил, а прижали – первый всех продал, – возмущался отставной майор, окруженный соседями. – Жаль, что граната не сработала.
В результате следственного конвейера уголовное дело пополнилось шестьюдесятью тремя обвиняемыми, и никто из них уже не в силах был докопаться до подлинных причин провала. К утру в милиции остались двое: находящиеся по разным камерам Володя и Александр Ильич. Последнему, как и подобает интеллигенту, было совестно выторговывать снисхождение, и потому он упорно молчал. Хоть и проголосовал он против убийства, но, безропотно приняв точку зрения большинства, считал себя ответственным за последствия и не хотел перекладывать вину на плечи других. Никакие уговоры и доводы на него не действовали, и он молча сидел с опущенной головой и сложенными на коленях руками. Пришлось выдернуть из семейной постели участкового Шаповалова и провести между ними очную ставку, но даже это не заставило Александра Ильича отказаться от своих убеждений, и он был задержан следователем Савельевой на семьдесят два часа.