Страница 291 из 311
Женщина была покрыта детскими ртами. Кончики пальцев Эи следовали за крошечными губами, которые пролили кровь женщины и выпили ее жизнь. Смерть, такая же гротескная, как и у поэтов, неудачно пытавшихся пленить андатов.
Ее глаза наполнились слезами. Что-то вроде любви, жалости или благодарности до отказа наполнило ее сердце. В первый раз она посмотрела на лицо женщины. Та не была даже хорошенькой. Тяжелая челюсть, густые брови, прыщи. Эя едва не поцеловала ее щеку. Парит и так был достаточно смущен. Вместо этого, она вытерла глаза рукавом и взяла руку мертвой женщины.
— Что произошло? — спросила она.
— Дозор увидел повозку, ехавшую из веселого квартала, — сказал Парит. — Капитан говорит, что в ней сидели трое, которые вели себя очень нервно. Как только он их окрикнул, они попытались убежать.
— Он их поймал?
Парит уставился на руку Эи, схватившую пальцы женщины.
— Парит, — опять спросил она. — Он их поймал?
— Что? Нет. Все трое сумели убежать. Но они бросили повозку. И в ней была она, — сказал Парит, кивнув на труп. — Я попросил, чтобы все необычное привозили ко мне. И отдал за нее полоску серебра.
— Они ее заслужили, — сказала Эя. — Спасибо, Парит-кя. Я даже не могу сказать, как много это для меня значит.
— Что мы будем делать? — спросил Парит, сидя на стуле, как свежеиспеченный подмастерье перед мастером. Он всегда поступал так, когда чувствовал себя как в бушующем море. Эя обнаружила, что в ее сердце осталось тепло для него, даже сейчас.
— Сожжем ее, — ответила она. — Сожжем ее с честью и отнесемся к пеплу с уважением.
— Не должны ли мы… не должны ли мы кому-нибудь рассказать? Утхайему? Императору?
— Ты уже рассказал, — сказала Эя. — Ты рассказал мне.
На мгновение настала тишина. Парит принял позу, которая просила внести ясность. Не совсем подходящую, но он был в растерянности.
— Это и есть, — наконец сказал он. — Это и есть то, что ты искала.
— Да, — согласилась Эя.
— Ты знаешь, что с ней случилось?
— Да.
— Не можешь ли ты… — Парит закашлялся, посмотрел вниз, по лбу побежали морщины. Эе захотелось подойти к нему и разгладить лоб ладонью. — Не можешь ли ты объяснить это мне?
— Нет, — ответила она.
Остальное было просто. Они не могли остаться в Сарайкете, только не после того, как их едва не поймали. Дочь императора попросила оказать ей услугу капитана порта, таможенников на дорогах и наемных стражников, которые охраняли порядок в городе и держали уровень насилия в предместьях на приемлемом уровне. Ее добыча — не контрабандисты и не воры — не умела прятать следы. Через два дня она знала, где они. Эя спокойно собрала нужные вещи из апартаментов во дворце, взяла кобылу из конюшни и выехала из города, словно собиралась посетить травницу в одном из предместий.
Словно она собиралась вернуться.
Она нашла их на постоялом дворе по дороге в Сёсейн-Тан. Зимнее солнце уже село, но ворота во внутренний дворик постоялого двора были еще открыты. Экипаж, который ей описали, стоял рядом с домом, лошади были выпряжены. Две женщины, она знала, представлялись путешественницами. Мужчина — старый, жирный и не любящий говорить — выдавал себя за их раба. Эя разрешила слуге забрать свою лошадь и позаботиться о ней, но не пошла в главный дом, а последовала за слугой в конюшню. В углу стояла маленькая хибара, место для слуг и рабов. Эя почувствовала, как при этой мысли ее губы сжались в тонкую линию. Грубые соломенные тюфяки, тонкие одеяла и остатки еды, за которую заплатили гости главного дома.
— Сколько там слуг? — спросила Эя юношу примерно восемнадцати зим — значит, ему было четыре, когда это произошло, — который чистил ее лошадь. Он посмотрел на нее так, словно она спросила, что за цветные утки снесли яйца, которые подали на стол. Она улыбнулась.
— Трое, — ответил слуга.
— Расскажи мне о них, — сказала она.
Он пожал плечами:
— Старуха, которая приехала два дня назад. Ее хозяин заболел и лежит пластом. Мальчик из Западных земель, он работает на торговца, остановившегося на нижнем этаже. И старый ублюдок, только что приехавший с двумя женщинами из Чабури-Тана.
— Чабури-Тана?
— Так они сказали, — ответил слуга.
Эя вынула из рукава две полоски серебра и протянула их ему, в своей ладони. Слуга мгновенно забыл об ее кобыле.
— Когда закончишь, — сказала она, — отведи женщину и западника в заднюю часть дома. Купи им немного вина. Не упоминай обо мне. Старика оставь.
Слуга принял позу полного согласия, чуть меньше откровенной мольбы. Эя усмехнулась, бросила серебро в его ладонь, вытащила скамеечку, на которую садился кузнец, когда ковал лошадей, и стала ждать. Вечер был холодным, но далеко не таким холодным, как дома, на севере. Низко и глубоко ухала сова. Эя сунула руки в рукава, чтобы сохранить пальцы в тепле. Из постоялого двора доносился запах поджаренной свинины, играла флейта и пел женский голос.
Слуга закончил работу, почтительно кивнул и отправился в дом слуг. Меньше, чем через пол-ладони он вышел оттуда вместе с худой женщиной и рыжим мальчиком-западником, которые шли по его пятам. Эя вынула руки из рукавов и вошла в маленькую грубую хижину.
Он сидел перед огнем, хмуро глядел на пламя и ел рисовую кашу с изюмом из маленькой деревянной тарелки. Годы не пощадили его. За это время он потолстел, у него появилась нездоровая полнота — он слишком потакал своему аппетиту. Плохой цвет лица; остатки белых волос были запятнаны желтым, от пренебрежения. Он выглядел злым. Он выглядел одиноким.
— Дядя Маати, — сказала она.
Он вздрогнул. Глаза вспыхнули. Эя не могла сказать, от гнева или страха. Но в них был и след радости.
— Не знаю, кого вы имеете в виду, — сказал он. — Меня зовут Даавит.
Эя хихикнула и вошла в маленькую комнату. Пахло человеческими телами, дымом и изюмом из еды Маати. Эя нашла маленький стул, подтащила его к огню и села рядом со старым поэтом, ее избранным дядей, человеком, который уничтожил мир. Какое-то время они сидели молча.
— Так они и умерли, — сказала Эя. — Как в тех историях, которые ты рассказывал мне, когда я была маленькой. О цене, которую андат берет с людей, если пленение не получается. У одного высохла вся кровь. У другого живот вздулся, словно он забеременел, и, когда его вскрыли, там оказалось полно льда и водорослей. Все они. Я начала слушать истории. Когда это все началось? Четыре года назад?
Сначала она решила, что он не ответит. Он сунул два толстых пальца в рис и съел все, что они подняли в воздух. Потом сглотнул и громко причмокнул.
— Шесть, — сказал он.
— Шесть лет назад, — сказала она, — начали появляться — то тут, то там — женщины, умершие странным образом.
Он не ответил. Эя ждала пять медленных вздохов, и только потом продолжила:
— Ты рассказывал мне истории об андатах, когда я была маленькой. Я помню большинство из них, как мне кажется. Я знаю, что метод пленения работает только один раз. Для того, чтобы пленить того же андата второй раз, поэт должен изобрести совершенно новый способ описания своей мысли. Как-то раз ты рассказал мне, что поэты Старой Империи пленяли за жизнь трех-четырех андатов. Тогда я подумала, что ты завидовал им, но потом поняла, что тебе было плохо от бесполезной траты таланта.