Страница 59 из 86
От горячей воды пошел уютный белый пар. Некрасов запер дверь и встал под душ, и долго просто стоял, опираясь плечом в кафельную стену, чувствуя, как тело наполняется теплом. Распечатав пакетик с мылом, он намылился с ног до головы, смыл, снова намылился, снова смыл. Вылив на голову всю миниатюрную бутылку с шампунем, он долго тер корни волос, и, смыв шампунь, почувствовал прилив энергии — и удивился ему. После пережитого, вроде бы, полагается лежать неподвижно и ни о чем не думать, и не засыпать даже, а уходить в обморок — как Амалия. Некрасов выключил душ, вышел голышом в номер, открыл один из стенных шкафов. Обмотав бедра большим удобным полотенцем, он снова посмотрел на Амалию.
Натерпелась, подумал Некрасов. Присев возле нее на корточки, он потрогал фокусницу за плечо. Никакой реакции. Только что она его… хмм… спрятала. И вот — лежит. Они ворвутся в номер, а она будет продолжать спать. Они будут его бить, пытать, прямо здесь, а она не проснется.
Он подхватил ее под мышки, приподнял, и усадил на кровать. Она было начала подавать признаки жизни — замычала сквозь завесу мокрых волос, но тут же завалилась на бок и снова замолчала. Некрасов нагнулся, захватил ее за щиколотки, и поместил ноги Амалии на кровать. Стащил с нее правый сапожок, бросил на пол. Стащил левый — вместе с порвавшейся нижней частью чулка. Безукоризненный педикюр. Безукоризненная форма ноги. Нога совершенно ледяная.
Взявшись за лацканы ее длинного, ниже бедер, пиджака, он снова поднял ее в сидячее положение. Не выпуская Амалию, переместившись на кровать и присев позади нее, он стащил с нее пиджак. На воротнике модной блузки наличествовали две пуговицы, которые долго сопротивлялись. Стащил и блузку. Горячего чаю ей надо выпить.
Стащить с Амалии брюки оказалось труднее всего — в обтяжку, они никак не хотели слезать с бедер. Оставив на ней мокрые трусики и лифчик, Некрасов слез с постели, прошел к портативному бару, и обнаружил в нем несколько миниатюрных бутылок — с виски, коньяком, и водкой. Абсолюта не было, но был франко-американский Серый Гусь. Коньяк был армянский — то бишь, не коньяк вовсе, а бренди. Вермут. Скотч. И даже бутылка вина — того самого, кое потребляла в баре давеча веселая компания. А вот штопора не было. Некрасов вдавил пробку ручкой ложки для смешивания коктейлей и, придерживая ее, пробку, внутри, нацедил вина в пластмассовый стакан. Свинтив пробки со всех остальных напитков, он захватил их пальцами, подошел к постели, рукой и коленом перевернул Амалию на живот, и растер ей спину алкоголем. Возможно, это было глупо. Но как еще ее предохранить, южанку, от воспаления легких, он не знал. Она начала дрожать во сне — озноб? Черт ее знает. Без одежды она выглядела слегка нелепо — оказалось, у нее ноги коротковаты. Не очень бросается в глаза, но все же. Вот уж никогда бы не подумал. Бедра округлые. Талия тонкая. Кожа гладкая, чистая, очень белая, без оттенков — такая бывает только у брюнеток, когда они подолгу не загорают. Оттянув одеяло, Некрасов в несколько приемов перетащил спящую Амалию к изголовью и укрыл заботливо. Залпом выпив вино, он налил себе еще. А Амалия начала вдруг кашлять.
Вот, так и знал, автоматически подумал Некрасов. Бедная, хрупкая женщина. Защитила меня, спрятала. И теперь будет долго болеть. Мне-то что. Во-первых, я здоров, как древнегреческий бык, в жизни ничем не болел, хотя, бывало, и мерз, и промокал, и на ледяном ветру приходилось проводить время в одном свитере, и все кругом болели, а я нет. А во-вторых, меня все равно скоро прикончат. А ей-то за что страдать? Вот ведь какие мысли альтруистские в голову лезут. Но почему-то мне легко. Почему? А! Я вступился за священника. Очень странным образом, конечно, но вступился — и как бы сразу за всю православную, и не только православную, церковь. Сделал это бескорыстно, без задних мыслей. Геройством это не назовешь — это лучше, чем геройство. Наверное. Что же я, горжусь этим своим поступком, что ли? Нет. Просто приятно. Как она кашляет — с надрывом! Бедная. Однако, холодно что-то в пентхаузе.
Он подошел к обогревателю и повернул регулятор до отказа. Из нагревателя стало дуть сильно и горячо. Некрасов прилег на постель, подумал, забрался под одеяло, косясь на Амалию. Если раньше вид Амалии волновал его — очень похоже на сестру — то сейчас никаких чувств, кроме жалости, фокусница в нем не вызвала. Выключить свет? Нет. Если будут ломиться — лучше при свете. Хотя, наверное, свет видно — откуда-нибудь, и по свету они определят, что здесь кто-то есть. Но об этом они и так знают — Амалию они видели. А кстати — наказанный за попустительство и соучастие Пушкин — добрался до гостиницы, или напоролся по дороге на что-нибудь, ударился головой в стену, и утонул? Как он перепугался давеча — но не полез оправдываться, не кричал, не доказывал свою непричастность. Это он молодец.
Амалия вдруг вытянулась, зашлась кашлем, перевернулась на другой бок, пошарила рукой, наткнулась на Некрасова и, возможно инстинктивно, передвинулась всем телом к нему. Подождала, потом еще передвинулась, обхватила рукой ему грудь, и прижалась. Некрасов постарался не двинуться с места, не дернуться — несмотря на холод прижавшегося к нему тела. Сейчас она согреется, подумал он, и можно будет поспать. И неожиданно уснул.
Ему приснилось, что он полулежит на постели в каюте какого-то странного большого судна, похоже — из дерева. Судно слегка покачивается, за иллюминатором — дождь и ветер, возможно океанские. Поскрипывают борта судна. Сестра Амалии входит в каюту в наряде начала девятнадцатого века. И в руке у нее — нет, не роза — несколько гвоздик. Она садиться рядом с ним на постель и некоторое время водит гвоздиками ему по груди. Потом отбрасывает гвоздики и ложиться рядом, не раздеваясь. Некрасов чувствует возбуждение и начинает лихорадочно развязывать тесемки и шнурки у нее на юбке, но тесемок и шнурков много, и они все запутались. Сестра Амалии благосклонно позволяет ему делать все, что он пожелает. Он не может справиться с тесемками. Напряженный член трется о грубый толстый шелк юбок.
Некрасов открыл глаза и повернул голову влево. Амалия смотрела на него — на расстоянии нескольких сантиметров глаза ее показались ему огромными. Он положил руку на ее все еще влажные волосы — и она поцеловала его в губы.
Ни лифчика, ни трусов на ней уже не было. Тело ее горело — возможно, от возбуждения, но не исключено, что от надвигающейся простудной болезни тоже. Губы у нее оказались сухие, горячие, и потрескавшиеся. Некрасов перевернулся полностью на бок и обхватил фокусницу рукой, прижал к себе. Ему стало невыносимо ее жалко, и от этого возбуждение перешло все разумные границы. Он перекатился на нее, лег сверху, и, запустив пальцы во влажные черные волосы, стал целовать — губы, щеки, подбородок, нос, лоб, уши, шею. Амалия издала тихий стон, закусила потрескавшуюся нижнюю губу, провела ступнями по его голеням, плашмя — и в этот момент он в нее вошел, легко, до упора, и увидел, как вздыбилась у нее грудь, как задрожал и впал гладкий живот, как дернулись скульптурные матовые плечи. Она чуть прогнулась, и, запустив под нее левую руку, он провел ладонью по узкой талии. Из горла Амалии вылетел короткий, мощный крик на высокой ноте, а затем она сказала, чуть запнувшись:
— Я… люблю вас.
С легким, ранее за нею незамеченным, армянским акцентом.
Он и раньше об этом знал.
Лаская кажущееся теперь хрупким тело женщины, Некрасов почувствовал, как шквал небывалой, никогда раньше не испытываемой им, нежности, проходит по телу. Амалия снова вскрикнула. И еще раз. У Некрасова помутилось в мозгу, разум выключился, и тем чувством, которое глубже и больше разума, он вдруг осознал, что у них будет ребенок. Возможно, Амалия тоже это поняла — содрогаясь в оргазме, она крепко обхватила его руками и бедрами, словно помогая ему излиться в нее целиком, без остатка.
Драматизм трех дней и ночей прошел мимо сознания Кудрявцева — историк провалялся в своем номере все это время. Поднялась температура, он бредил, даже кричал, а затем ослаб и уснул. Проснувшись, он добрался до ванной и выпил воды. Вернулся, снова лег, и проспал больше суток. Снилось ему что-то совершенно не историческое — какой-то дешевый сюрреализм с претензиями на артистичность, какие-то полуголые дамы, щебечущие по-итальянски. Возможно, на сновидения влиял вирус. Когда вирус отступил, Кудрявцев вылез из постели, включил свет, принял душ, почистил зубы. Очень хотелось есть. Телевизор Кудрявцев включить побоялся. За окном завывал ветер, ливень попеременно громыхал и выстукивал дробно. Кудрявцев включил обогреватель на всю катушку.