Страница 40 из 86
Справа от Хьюза молодой австриец потягивал бутылочный Шпатен (Хьюз подумал — ведь Шпатен? Не Спатен? Именно так произносят немцы — Шпатен?) и слушал зычно играющую в наушнике (так, что Хьюз расслышал) немецкую роковую песенку пятнадцатилетней давности — «Хочу выебать Штефи Граф» — за которую героиня песни эту рок-группу судила. Австриец был дрессированный — не пытался курить. Попривыкли туристы. Пока что в бистро было пустовато.
— Что это ты так оделся сегодня? — неуверенно улыбаясь спросила Сесили, положив локти на стойку, раскинув ладони фигурной скобкой, и уперев в них подбородок.
— Умничаю, — объяснил Хьюз.
— Чак, ты сегодня вечером свободен?
Нет, их не переучишь, подумал Хьюз, имея в виду человечество. Чак, Чак.
— Мы же договаривались на завтра, — напомнил он.
— А у меня сегодня вечер свободный.
— Мало ли что.
— А чем ты сегодня занят?
— Это государственный секрет.
Она скептически на него посмотрела. Ей хотелось закатить скандал, но, во-первых, она на работе, а во-вторых, Хьюзу закатывать скандалы — встанет и уйдет, даже если ему вовсе не хочется уходить — просто из принципа.
Австриец наконец-то заметил Хьюза в хаки и с опаской чуть подвинулся на стуле, работая локтем, упертым в стойку, как рычагом.
— Хотите еще что-нибудь? — спросила его Сесили.
— Я? Нет, пожалуй, нет.
— Хайль Гитлер, — сказал Хьюз с очень серьезным видом.
Австриец некоторое время сидел, сохраняя таким образом лицо, а затем встал, выложил двенадцать долларов на стойку, и ушел.
— Всех клиентов мне распугаешь, — заметила Сесили, улыбаясь и пересчитывая купюры.
— Хочешь я его арестую? — предложил Хьюз. — Две бутылки — и ни цента на чай. Свинство. Негодник.
— Тогда знаешь что? Тогда я пойду сегодня на вечеринку, — заявила Сесили, стараясь говорить подчеркнуто равнодушно. — Я вчера купила новые босоножки. Хочешь посмотреть?
— Хочу.
Сесили обошла стойку, встала перед Хьюзом, и сделала пируэт. Ноги у нее сохраняли, несмотря на тщательный педикюр, подростковую неловкую угловатость. Ступни и пальцы были длинные. Босоножки имели каблук, выглядели вульгарно, и совершенно ей не шли.
— Очень красиво, — сказал Хьюз.
Она запрыгнула ему на колени (против правил заведения, не поощрявшего чрезмерно фамильярное общение персонала с клиентурой, но Хьюзу две недели назад довелось поговорить с ее начальством, и с тех пор Сесили располагала в заведении некоторыми привилегиями) и обвила ему руками шею. В кармане у него зазвонил мобильник. Коротко поцеловав Сесили, Хьюз вытащил телефон и посмотрел на опознаватель номеров. Придерживая подругу за талию, Хьюз сказал:
— Вперед.
— Чак?
— Нет, это общество культивирования папоротников.
Майк, тот самый, разговор с которым Хьюз давеча сымитировал перед Каменским, хмыкнул.
— Чаки, почему наблюдаемый переменил место?
— Это такая загадка? Не знаю, сдаюсь. Почему?
— Мне не до шуток. Мы его два месяца пасем, он всегда был дома. А тут вдруг выскочил, побежал, поймал такси, и уехал. Куда?
— К Дику Шайо.
— Блядь! У Дика Шайо — проходной двор, он там кого угодно может повстречать.
— Кто?
— Наблюдаемый. Его там могут убить, понимаешь? Или еще что-нибудь. Все откроется, все узнают, что его пасли.
— По-моему, о том, что и вы, и русские его пасете, не знает только он сам.
— Вот и не нужно, чтобы он знал. Зачем ему знать? Он и так бреется раз в четыре дня. Исчезнет — совсем зарастет. Ищи его потом среди раввинов в Боро-Парке. Что ты ему сказал, Чак?
— Пригрозил ему звонком.
— Куда?
— В твое заведение замечательное.
— Кошмар какой. Зачем?
— Он мне на ногу наступил и не извинился.
— Да, на тебя это похоже. Мог бы просто дать ему в морду.
— Я был при исполнении. На Сканка заведено дело. Все равно бы ваш наблюдаемый там не остался. Поэтому, переместив его, я оказал ему, и вам, и русским, и вообще всему свету, неоценимую услугу, и тем не менее все почему-то недовольны. Также, я не мог дать ему в морду потому, что он в два раза тяжелее меня. Я не прошел курс в вашем заведении, где учат эффективно калечить людей, и после дачи в морду мне пришлось бы вытаскивать пистолет и, возможно, даже применять его.
— Не треплись, Чак. Наблюдаемый знает, что Сканка арестовали?
— Да. Если вышел из дома — знает, поскольку проходил через гостиную, и, следовательно, многое видел.
— Ну, хорошо. В общем-то, ты действительно оказал нам всем услугу.
— Да.
— Нет, я не об этом. Дело в том, что пять минут назад какие-то кретины ворвались в квартиру Сканка и разнесли ее всю на хуй. Очевидно, искали наблюдаемого.
— Это уже после того, как мои коллеги и Сканк уехали?
— Да. Что, испугался?
— Хмм. Знаешь что, Майк? На вашем месте я бы поставил человек десять охранять Каменского.
— Сперва надо выяснить, кто за ним гоняется. Спланируем засаду.
— А что, есть сомнения по этому поводу?
— Может, это мафия.
— Кубинская? Итальянская?
— Русская.
Хьюз засмеялся.
— Идиоты.
— А?
— Русская мафия не может за ним гоняться. Никак не может.
— Почему? — удивился Майк.
— Потому что он сам — всем мафиям мафия. Он может купить десять русских мафий.
— Но тогда…
— Это люди Кречета.
— Ты знаешь, кто такой Кречет? — еще раз удивился Майк.
— Я много чего знаю. К примеру, был такой Макиавелли. Знаешь такого?
— Слышал. Я их путаю — Макиавелли и Дизраэли. Ты интересовался… ты…
— Тепедию обсуждали по всем каналам, особенно после ареста второго члена триумвирата. Есть интересный аспект — ни одной фотографии Кречета нигде. Ни одной. Остальные двое — со всех углов и во всех видах. А Кречет — нет его. Несмотря на то, что он шесть месяцев сидел — казалось бы, должны быть хотя бы тюремные профиль и фас. Ан нет.
— Так ты думаешь…
— У Кречета какой-то счет к Каменскому. Каменский, он же ваш наблюдаемый, что-то знает. Поэтому пасите его плотно — мой вам совет. Охраняйте тщательно. Если он вам нужен.
— Почему бы русским этим не заняться?
— Подумай, Майк.
— Ну?
— Нет. Ты, лично — подумай.
— О чем?
— Русские дали ему пересечь границу. С поддельным паспортом. Двух других арестовали, одного с помпой, другого выпустили под залог, равный годовому бюджету Бельгии. И скоро снова посадят. А Каменскому дали сбежать.
— Ну?
— Возможно, не хотели, чтобы Кречет мочил его на территории России.
— То есть…
— То есть они не против, чтобы он замочил его на территории Америки. Поэтому — паси его, Майк, паси.
— Но если русским выгодно, чтобы его убрали…
— Им не выгодно, им все равно.
— Тогда зачем же мы стараемся?
— Затем, что завтра им станет не все равно, и ты получишь повышение.
— С чего ты взял? Что тебе известно? Выкладывай.
— Меньше, чем тебе. Но видишь ли…
— Ну?
— Вы там в своем штабе, а русские в своем, целый день таращитесь в мониторы. У вас камеры развешены по всему миру, спутники не дремлют. Всю информацию вам поставляют компьютеры.
— И что же?
— А то, что вы разучились мыслить логически. Факты существуют для сопоставления, и выводы делаются не из фактов, а из результатов сопоставлений. Я почти не имею дела с камерами, у меня половина работы в Испанском Гарлеме, где камеру вешать нельзя.
— Почему?
— Потому что ее через десять минут либо разобьют, либо спиздят, как не прячь.
— Чаки, ты уверен…
— Перестань пиздеть и выставляй этому невеже охрану. Сегодня ближе к полуночи я приеду к нему на чай с пирожками, скажи там своим, чтобы меня на лестнице не ущемляли в правах.
Вложив мобильник в карман, Хьюз критически осмотрел Сесили, сидящую у него на коленях, взял ее за предплечья, соскользнул вместе с ней на пол и произвел в обнимку с подругой несколько танговых па. Сесили засмеялась заливисто.
— Завтра в восемь, — сказал Хьюз. — Приходи ко мне, и будешь ты в моей власти, и познаем мы блаженство взаимных объятий, на скромное ложе мое взгромоздившись сладострастно.