Страница 15 из 56
Я вышел на палящее солнце, стал искать глазами кафе. Хотелось присесть и записать все соображения по поводу моего визита. Подумал, не добраться ли до норманнской часовни, но ведь я уже видел ее на пути вверх, и она, как ни странно, ни о чем мне не сказала.
Да и вообще все вещи молчали. Даже те мысли, которые я наскоро набросал в блокноте, оказались порожними. Мне что-то было нужно, но я понятия не имел, что. Последнее, что я записал: «Я вернулся ради него». То было много часов назад. Я закрыл блокнот, огляделся. Это место я видел в первый раз. Это место я видел в последний раз. Кафе выходило на гавань, из него открывался вид на взбиравшийся по склону город, рыбаки разбирали такелаж и снасти. В ранний дополуденный час я оказался единственным посетителем. Зонтики пока не раскрыли, а я заранее знал, что сидение под прямым солнцем закончится головной болью. Поэтому, допив кофе, я решил пойти обратно в город и поваландаться в тени. Я помнил, где находилась книжная лавка, и решил выбрать там какую-нибудь книжку — убить время до прихода парома. А еще я подумал навестить своего старого репетитора и выбросить хотя бы эту историю из головы.
У меня ничего не выветрилось из памяти, его дом я нашел мгновенно. У входа, рядом с крыльцом, стоял все тот же кособокий облезлый почтовый ящик, что и десять лет назад. Имя его было написано крупными заглавными буквами, выдававшими старческий тремор и твердую решимость предать это самое имя гласности. Каждую букву он обвел трижды: один раз — красным, дважды — синим, и все это на квадратном листочке в клеточку, который он сложил и поместил в окошко для имени. Проф. Сермонета. Квартира 34. Это из памяти тоже не выветрилось.
Взобравшись по винтовой лестнице, я остановился на четвертом этаже и позвонил в звонок. Переживаний — никаких. Из-за двери доносилось неуклюжее позвякивание тарелок и столовых приборов, потом — медлительное шарканье ног, потом нетвердая раздражительная трясущаяся рука принялась отпирать замки. Те же самые три замка, все те же привычные потуги вспомнить, который открывается в какую сторону, — в итоге, даже еще не отворив вам дверь, он уже приходил в дурное расположение духа. Вам же от этого хотелось вползти внутрь ползком и извиниться за то, что заставляете учить вас латыни и греческому.
На ногах у него, как всегда, были домашние туфли. «Chi ё?» — спросил он, еще не открыв двери. Решить, как именно ему представиться, я не успел, потому что он распахнул дверь едва ли не яростным жестом. «Ah, sei Ш?А, это ты? — произнес он, увидев меня. — Ну входи». Я шагнул внутрь. Пахло там как всегда: камфарой, которой он мазал суставы, и тосканскими мини-сигарами, которыми потом вечно воняло от моей одежды.
— Я тут просто посуду мыл, входи, входи, — продолжал он нетерпеливо, ведя меня прямиком на кухню. — И давай, помоги-ка. — Он вручил мне полотенце и чайную чашку, а сразу вслед за ней — блюдечко и тарелку. — Вытирай как следует. — И тут ничего не изменилось. Он каждого превращал в адепта, подмастерье, служку. — Так ты на урок пришел?
Я уставился на него в изумлении. Неужели он меня правда помнит — или пытается скрыть, что понятия не имеет, кто перед ним?
— Нет, нынче не на урок, — сказал я, едва удержавшись от того, чтобы произнести это таким тоном, каким отказываются от большой рюмки граппы утром на пустой желудок.
— Чего ж так? Латынь еще никому никогда не вредила, — настаивал он. Можно было подумать, мы действительно пререкаемся из-за граппы. — А домашнее задание приготовил?
Странные он задавал вопросы. Не видел меня десять лет, а говорит так, будто продолжает вчерашний разговор.
— Почему не приготовил? Чувствуешь себя плохо? — не отставал он.
— Чувствую я себя хорошо, — произнес я, решив не рассказывать ему, на какой факультет поступил, и о том, что, хотя десять лет назад я и провалил экзамен по латыни и греческому, теперь я — специалист по классической литературе. Хотел даже добавить, что именно он привил мне любовь к классикам. Но он вел себя так, будто я в очередной раз опоздал на урок — как обычно, заигрался в марблы с местными мальчишками и не смог вовремя подняться к нему на занятие.
-уШога? Ну и?..
— АПога — ничего. Отец просил передать вам привет, — солгал я. Упоминать про маму я не собирался.
— Обязательно передай и ему привет. Передашь? Я пообещал.
— Вы так и читаете по одному канто из «Божественной комедии» в день? — осведомился я, пытаясь снять напряжение, — и тут же понял, что натянул нить беседы еще туже.
— По-прежнему по канто в день. Опять молчание.
— И продолжаете преподавать?
— А есть я продолжаю? — рявкнул он в ответ, передразнивая мой вопрос. А потом посмотрел на меня так, будто мне полагалось дать на это ответ. Вот только мне нечего было добавить к этому странному обмену репликами. Никак я не ждал такого беспорядочного разговора.
— Понятное дело, продолжаю, — проговорил он, поняв, что я не успел ответить за отведенное мне время. —
Меньше, чем раньше. Сплю теперь дольше, но у меня есть очень толковые ученики.
— Вроде меня? — уточнил я, попытавшись добавить в разговор толику иронии.
— Ну, если тебе это приятно, можно и так сказать. Вроде тебя.
Пока он закуривал сигару, я, не удержавшись, спросил:
— А вы меня помните?
— Помню ли я тебя? Разумеется, я тебя помню! Как ты спрашивать-то можешь!
— Дело в том, что сам-то я все помню, — добавил я, стремительно попытавшись замести следы первой пришедшей на язык фразой.
— Ну а чего бы тебе все не помнить? Склонения я у тебя нынче спрашивать не собираюсь. Впрочем, не искушай.
Я-то ждал, что он у самой двери страшно удивится, может, обнимет меня и тепло поприветствует в своем пыльном старом кабинете, и оказался не готов к этой россыпи тычков и уколов.
— Нелегкие времена настали, должен тебе сказать.
— В каком смысле?
— В каком смысле? Ну и глупые же ты вопросы задаешь. Нынче все вокруг богатеют, все воруют, кроме учителей, не говоря уж о безденежных репетиторах крепко за семьдесят. Даже на новое зимнее пальто не наскребешь. Как, понятно? Понятно.
Я извинился.
— Плюс есть еще и другие вещи.
— Другие вещи? Какие?
_ Называется «возраст». Да убережет тебя Господь от этой зияющей пропасти. Я разве что смог кивнуть.
— Ты кивнул. С чего вдруг? Хорошо знаешь, что такое возраст?
— По отцу.
— По отцу? — Он глубоко вздохнул. — Твой отец был гением.
— Мой отец — гением?
— Гением, и не смей пререкаться! Он знал больше, чем любой доктор, хоть здесь, хоть на материке. А главное — он понимал, куда все тут у нас катится, вот и решил уехать. Не все мы оказались столь prevoyant[6], — вставил он французское словечко, чтобы подтвердить, что пока еще в своем уме. — Но в итоге в этом городишке не осталось никого, кто прочел хотя бы одну книгу — любую книгу. За вычетом разве что фармацевта — вот только что этот безмозглый неумеха понимает в болях, камнях в почках и увеличенной простате?
Я, в качестве шутки, хотел было порекомендовать ему цирюльника синьора Алесси, но промолчал. Тем не менее от этой забавной мысли по губам у меня скользнула улыбка — не удержался.
— Ничего тут нет смешного. Ты, Паоло, всегда у нас был туповат, верно? — Он впервые за весь разговор назвал меня по имени. Выходит, все-таки знал, кто я.
— Поясните, — попросил я.
— Не был бы туповат, не нужно было бы никаких пояснений. Чтобы показаться настоящему доктору, приходится ехать на пароме, а поездка на пароме в середине зимы — вещь крайне муторная. Не понимаю, чему тут улыбаться.
Я извинился.
Неужели именно этот утраченный мир я и приехал искать — желчь, накопившуюся в его крошечной квартирке, зловонный хлам снаружи? Стоит ли удивляться, что Нанни так хотелось вырваться из этой средневековой сточной канавы, когда-то служившей пристанищем пиратам и сарацинам.
6
Дальновидными (фр.).