Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 10 из 14



Исаев плавно стартует с места и выезжает на шоссе.

А я делаю глубокий вдох. В салоне пахнет кофейным саше и его туалетной водой. Ну очень вкусно. Я бы хотела вдыхать эту смесь каждый день.

– Ты хотела поговорить, – возвращает меня к тому, о чем я совсем забыла.

– Да… думала, может… ты поможешь мне с налоговым правом? У нас препод такой жуткий. Боюсь завалить экзамен.

– Пепеляев… да, он такой.

– Ну, так что? Поможешь?

Разворачиваюсь всем корпусом к нему. Снова изучаю его профиль. Ладони обхватывают руль, но Костя делает это как-то небрежно, легко. Касание ребром ладони, и машина подчиняется.

Вдох, мне жарко. На коже оседает этот вкусный запах, я чувствую его тяжесть.

– Плохая идея.

Магия рушится. Внутри пульсирует разочарование.

– Почему?

Хочется по-детски топнуть ножкой, разжалобить собеседника, как я обычно это проделывала с папой, скрестить руки на груди и отвернуться.

Исаев молчит и не ведется. Моя тактика провальная, что несказанно раздражает.

– А какие у тебя дела? – решаю задать вопрос. В молчании ехать невыносимо. Мы стоим в пробке на светофоре и вот уже минут пять совсем не двигаемся.

Костя лишь переводит на меня красноречивый взгляд и снова утыкается в багажник “Лексуса” напротив. Он же интересней, понимаю.

– Кто та девушка, с который, ну ты… понимаешь, в общем.

Крепко зажмуриваюсь, отвернувшись к окну. Я спросила полную дичь. Точнее, влезла туда, куда меня и не приглашали.

Уже рисую себе в голове, как Костя останавливает машину, открывает дверь и просит меня выметаться из теплого, удобного салона.

Я бестактно растоптала границу, которую он просил соблюдать.

Но Исаев не делает ничего из моего воображения. Лишь смеется.

Костя Исаев, который вечно хмурится, сейчас смеется. Не могу оторваться от его лучиков у глаз. Их три, я сосчитала. И улыбка, она… боже, сердце ускоряется от нее такой.

Впервые за долгое время я вижу Костю смеющимся. Уголки губ сами собой растягиваются и ползут вверх.

– Смешная ты, – вдруг говорит.

Уголки губ сами собой опускаются. Биение сердца уже бешеное и связано оно не с его улыбкой. Меня бросает в пот, резко дергаю молнию на куртке, та заедает не вовремя, возможно, ломается.

– Я не смешная! Просто ты ничего не рассказываешь о себе.

В таком странном состоянии я и не заметила, что мы вовсе не движемся в сторону области. Только проехали несколько улиц и завернули во двор.

– Где мы?

Исаев цыкает, неодобрительно качает головой, но при этом всем еще улыбается. Хочется попросить, чтобы он почаще улыбался. Мне.

– Заниматься приехали. Или ты передумала?

Впиваюсь глазами в шикарную высотку, построенную в середине прошлого века, рот сам собой открывается. Никогда в такой не была. Только в фильмах видела.

Получается, Костя живет тут? Вот прям в этом доме? Отпад!

– Ты плохо меня…

Звонок на мой телефон нас прерывает. Мы, не отрываясь, смотрим друг на друга. Во рту, в горле мгновенно пересыхает. Исаев будто проникает в мои мысли, перестраивает их порядок, меняет. Я это чувствую. Его глаза меняют цвет. Сейчас я отчетливо вижу, что они уже не карие, а зеленые.





Они действуют на меня гипнотически, поэтому просто сижу и по факту туплю.

– Ответишь?

Конечно же, нет.

Сбрасываю.

Костя мажет взглядом по вновь загоревшемуся экрану, где на звонке еще стоит фотография бывшего парня, и возвращается ко мне. Зеленый цвет в его глазах потух, я вновь вижу карий оттенок. И это почему-то меня расстраивает.

“Я знаю, с кем ты уехала, Алена”, – читаю, пока выбираюсь из машины.

“Значит, он?” – пробегаюсь по строчке, когда ждем лифт.

“Это ошибка. Костян уже давно не тот, кем был еще пару лет назад”, – вчитываюсь в слова, пока Исаев звенит ключами и открывает передо мной дверь своей квартиры.

– Добро пожаловать, А-ле-на!

Глава 11. Ваня

Чуть пригнувшись, наблюдаю, как Аленка выходит из дома друга. Дверь подъезда очень тяжелая, еще с прошлого века. Малышка прикладывает все усилия, чтобы широко ее открыть. Уже успел схватиться за ручку, нужно выйти из машины и помочь.

Но Аленка справилась. Она вообще справится со всем, если захочет. Всегда была упрямой, в чем-то наивной и по-девчачьи милой, но прет как настоящий танк.

Малыш медленно спускается по ступеням, на лице очаровательная улыбка. Сердце рвется к ней, пытается просочиться через ребра, не переставая шарахать пульсом под двести ударов в минуту.

Алена неуклюже поправляет сумку, висящую на плече, старается застегнуть пуховик. Не выходит, она хмурится. А я улыбаюсь.

Она меня не видит, потому что не смотрит по сторонам. Но, все-таки у нас с ней какая-то связь. Аленка вскидывает голову и встречается со мной взглядом. Ее ореховые глаза тут же приобретают другой оттенок. Между нами десятки метров. Спросите, как я это увидел? Я просто знаю.

Первый раз я увидел дочь маминой подруги спустя месяц после того, как меня забрали из детдома. Марусю – мою маму – и Гришу – ее мужа пригласили родители Аленки на ужин. Я еще шугался всех, не привык. Смотрел, наверное, на всех огромными глазами и думал, что я там делаю. Деталей не помню. Они стерлись.

Возможно, Марусе повезло, что я отличался от многих детей, которых усыновляют в таком возрасте. Я был смирным, послушным и добрым. Никаких психов, выкрутасов и прочего.

С первого дня в доме Гриши я не чувствовал себя лишним, хотя еще долго стеснялся и часто молчал.

Так вот, в тот вечер, когда я увидел Аленку, первое, что врезалось в память, – ее глаза. Они у нее были большие, светло-карие, почти янтарные, а при искусственном освещении приобретали зеленоватый оттенок. Меня это… напугало. Я никогда раньше не видел такого.

Разумеется, ни о каких чувствах речи быть и не могло. Мне шесть, Алене четыре. Я хотел найти друга. Мне казалось это несбыточной мечтой, потому что в детском доме друзей у меня не было.

Детский дом вообще отдельная страница моей жизни, которую я практически не помню. Только скомканные отрывки. Есть пара фотографий, но они хранятся у мамы, мне они ни к чему.

Лишь приход Маруси запомнился мне за все те годы. Она ворвалась к нам такой яркой, как елка. Помню это ощущение, я подумал, что наступил Новый год. Не знакомая мне пока женщина надарила кучу игрушек, обнимала меня и говорила чудные для шестилетнего мальчика вещи.

Я практически не слушал ту странную женщину, все мое внимание было приковано к конструкторам Лего.

Их потом растащили парни постарше. Мне осталась только разорванная упаковка.

В первую неделю после того, как Маруся с Гришей забрали меня, я присматривался. Ко всему. Не потому, что не доверял, мне было любопытно.

Еще в детском доме рассказывали, что таких больших детей, как я, редко усыновляют, а тем, кому повезло оказаться за стенами казенного дома, часто возвращались. Не они сами, разумеется. Их приводили обратно те, кто обещал заботиться о них. Дети, которые выросли в детских домах, отличаются.

Я не знаю, отличался ли я, сложно судить, но, кажется, неплохо втянулся в жизнь, которую мне подарили мама с Гришей.

И Аленка… Мой друг, который был со мной практически с первого дня. Эта девочка помогла понять, что я дома, я на своем месте. Звучит глупо, но сейчас это точно осознал. Аленка сыграла большую роль в моей, как принято говорить, адаптации. Мы просто играли. Дружили. Я был нужным.

А потом мы познакомились с Костей…

Вспоминаю все это, пока наши взгляды с Аленкой переплетаются, минуя стекло машины, сопротивление ветра, пару кустов…

Душа разрывается от той боли, которую причинил. Мне правда жаль, что я оказался таким идиотом и не понимал – так нельзя. Точнее, понимал, свои желания просто представлялись важней.

Аленка не уходит. Длинные ножки стоят ровненько, вместе, как по линеечке. Пальцами в сумку вцепилась и продавливает толстый материал. Милая, хоть и злится.