У Червленого яра

Двери местные не запирали, поэтому Миронег, легко толкнув калитку, завел жену на двор. Их встретила тишина. Обитатели давно спали. Лишь старый пес едва слышно рыкнул, да и то, уловив запах, идущий от гостей, признал бортника и, равнодушно зевнув, снова погрузился в дрему.

— И нам поспать не помешает, — вслед за псом зевнул Миронег. — Пойдем, вон у них сеновал. Ляжем там, чтоб хозяек не будить, а завтра поутру явимся пред их очи.

Уставшая жена побрела за мужем. Они залезли высоко, под самую крышу. Услада расстелила поверх сена шерстяной платок, они с Миронегом завалились на него без сил, прикрывшись большим кожухом. Можно спать, но губы жег вопрос, и Миронег его задал:

— Скажи, резню братьев в Исадах устроил Глеб Переяславский?

Услада вздрогнула всем хрупким тельцем.

— Ты же сказал — тебе то все ведомо, зачем же спрашиваешь?

— А что мне ведомо? — упорство жены Миронегу было не понятным и раздражало.

— Что Глеб с Константином половцев наняли, чтоб родню избить и всем княженьем завладеть, — Услада села, растирая плечи, словно от озноба, а, может, ее и впрямь знобило.

— А это, похоже, только ты ведаешь, — в темноте Миронег не видел ее выражение лица, но, наверное, это сейчас и к лучшему. — А остальным ведомо, что князей рязанских перебили поганые, утекли только два брата — Глеб да Константин. Чудом спаслись, да Божьим ли промыслом?

— А Изяслав? Изяслав, может, спасся? — всхлипнула Услада. — Да, может, живой.

— Нет, — сухо обрубил надежду Миронег. — А еще всем ведомо, что поганым одна челядинка помогала да княжну свою зарезала, — жестко добавил он.

— Что?!! — Услада так дернулась, что чуть не скатилась вниз, Миронег успел поймать ее за руку. — Княжну з-за… — она не смогла выговорить.

— Да, ее. Хозяйку твою похоронили в Пронске, с Изяславом вместе.

— Похоронили княжну? — Услада потянула на себя кожух, кутаясь.

— Тебя ищут за убийство княжны и ежели найдут… Не хочу об том и думать… А ты молчишь. Отчего ты мне сразу во всем не призналась, зачем таишься, кому от этого легче?! Зачем, — легонько тряхнул Миронег жену за плечи.

— Да потому, что мне никто не поверит. В такое нельзя поверить, такого быть не может, чтобы христианский князь, как окаянный… да я сама в это не верю, я не верю! — Услада схватилась за виски. — Да, я вначале боялась, что ты не захочешь меня с такой тайной брать, погонишь. Я ведь не только тебя, всех вас там подставляла, и мне надобно было дальше бежать, но духом я слаба. Мне у тебя захотелось остаться. Думала, они мой след потеряют, спокойно заживем. И ты меня принял. Я уж понимала, что не погонишь, да не хотела про то даже вспоминать. Живем и живем, новая жизнь началась, а старую зачеркнуть, словно и не бывало.

— Людей безвинных порезали, а ты говоришь — не бывало, — с негодованием проговорил Миронег. — А ищут тебя так неотступно, потому что никого-то больше из видаков и не осталось, всех порешили, ты одна уцелела. Единственная! Слово твое Глебу опасно.

Услада молчала, Миронег только слышал ее учащенное дыхание.

— Как все было? Скажи, — проговорил он мягко, придвигаясь.

— Ночью от стана в Исады прискакали, — хрипло не своим голосом начала Услада, — сказали — бегите, поганые здесь. Все побежали, кто куда. И мы побежали. Вячко нас к пристани повел.

— Вячко — это кто?

— Гридь, княжне от брата Изяслава в охрану данный. Хороший был, — Услада тяжело вздохнула. — Он нас к пристани привел, там уж никого, только муромский насад. Вячко просить стал — нас забрать да отчаливать. А они уперлись — княжича своего ждем, без него не поплывем. И тут Глеб появился. А княжна… — Услада провела по шее, словно снимая сжимавшие ее тиски, — княжна было кинулась к нему, а потом все поняла. Ее Вячко с отроками заслонил и бой дал, и муромские за нас встали. А дядька Военег, ну, тот, что со мной был, он муромский кметь, так вот он насад от берега оттолкнул и тот поплыл, но медленно, грести же некому. А Глебовы дружинные всех наших перебили. И Вячко последнего, а он в воду упал, — Услада часто задышала, Миронег взял ее за руку.

— Всё ж там осталось, не тревожься сейчас, уж не изменить, — ласково проговорил он.

— А Глеб велел воям своим разоблачаться и за нами вдогонку плыть, а дядька Военег их веслом начал лупить, чтоб не залезли…

— А княжна?

— А ее Глеб стрелой пробил, сразу, в сердце. Она и затихла. А мы все плыли, плыли, а они берегом нас догоняли. А дядька Военег тихонько дощаник с другого края насада спустил, я ей очи прикрыла, и мы с дядькой в лодку и от насада в камыши ушли, а она на кораблике лежать осталась, а тот так и поплыл, и погоня за ним бежала. А дядька Военег переправился обратно на этот берег, сказал, что, как пустой насад найдут, так на шуем[1] берегу искать станут, а на десный и не подумают. И потом мы шли куда-то, мне неведомо куда. А дядька сказал, что надобно где-то отсидеться, а потом к великому князю Юрию во Владимир защиты искать идти, потому как до Мурома нам не добраться, перехватывать станут. Да где отсидеться, коли они кругом рыскали? В одном лесочке мы набрели на раненого, он из дружины Романа Рязанского был, и тот сказывал — надежа только на Ингваря, он один на пир не явился, стало быть, живой. А мне было жаль воя, но дядька Военег сказал, что тому уж не поможешь, а ему меня спасти надобно и прочь меня увел. А мне тот вой ночами снится, помощи просит. Бледный весь и руки тянет. Мне бы в церковь, грехи отмолить.

— Военег все правильно сделал, зря тревожишься, — обнял ее муж.

— А дальше ты уж ведаешь, я тебе правду о бегстве нашем рассказала.

Оба затихли, Миронег только слышал, как ритмично бьется растревоженное сердечко жены.

— Послушай, — неуверенно начал Миронег, — Военег прав был, надобно к Ингварю идти, все ему поведать.

— Нет! — дернулась Услада, вырываясь из объятий.

— Да отчего же нет?! Только он сможет народ против окаянного поднять.

— Я не пойду к нему, — замотала головой Услада. — Он не поверит, он меня ему выдаст.

— Да отчего ж не поверит, коли мне самому то на ум пришло? Нешто сложно узор сплести, коли все нитки в руках?

Отчего она упирается, ведь Ингварь может дать защиту?

— Послушай, нельзя допустить, чтобы окаянный людьми владел. Такой еще страшных дел натворит, о людях простых подумай, вот таких, что здесь живут.

— Не отдавай меня им, — вцепилась в свиту Миронега Услада, — я им никому не верю. Только Изяслав был хорошим, так он теперь средь ангелов, ему меня не защитить.

— Я и сам свою жену могу защитить, — ревниво бросил Миронег, упоминание об идеальном Изяславе его коробило.

— Разлучат они нас, не сможем мы вместе быть, — с горечью проговорила Услада, — я то чувствую, вот тут у меня болит, — указала она на грудь. — Разойдутся дороги наши, навсегда разойдутся. Мне нельзя к Ингварю, нельзя!

Вот они, чаши весов — на одной долг, совесть, сотни людей, которых следует оградить от кровопийцы, погубленные безвинные души, требующие отмщения… а на другой чаше его пташка. И ведь она права — кто знает, как поступит Ингварь. Может поверить, а может решить, что она лгунья, преследующая свои корыстные интересы — стрясти с князя побольше богатств. Кому поверят раньше — Рязанскому правителю, двоюродному братцу Ингваря, или беглой челядинке, обвиняемой в убийстве?

Думал Миронег недолго — он выбрал жену.

— Спи, моя пташка, забудь про Ингваря, к Онузе пойдем, как до этого уже решили. Пристроимся в торговом граде, серебра хватит, купим домик, а по весне вернусь за бортями. Ежели эти разграбят, у меня еще лесные есть. А пасеку и там можно держать, мед всем нужен. Стану торговать, ты мне сыночка родишь, — он говорил, и говорил, гладя жену по волосам.

Услада спала и улыбалась во сне.

[1] Шуя — левая сторона.

Глава XXIV. В путь