Страница 31 из 107
— Неудобно людей тревожить, — ещё в общем зале вокзала сказал капитану.
— Глупый ты, Боря, — отмахнулся тот, — не понимаешь, что семьи высшего комсостава должны находиться под приглядом и всегда в самом безопасном месте. Случись что с вами, как это на маршале Павлове скажется? Я уж про себя не говорю. Мне точно каюк будет.
Проникаюсь. Когда генерал или маршал знает, что с семьёй всё в порядке, он спокойно может заниматься своими маршальскими делами. От которых, между прочим, судьба страны зависит. И всё равно, неудобно…
Сидим, чай пьём. Неплохо бы с конфетами или шоколадом, но всё хорошее и вкусное кончается быстрее, чем невкусное и плохое. Так что у нас давно ничего такого нет. Бодрая с утра Ада начинает потихоньку клевать носом.
— Потерпи, Ада, — уговаривает её мама, но бесполезно. Сестрицу рубит в сон.
— Да ничего, — успокаиваю, — на руках занесу.
Так и выходит. Когда объявляют посадку, заношу сестру в вагон. Там её, вялую и непросыпающуюся, мама раздевает и укладывает. Мы с капитаном тоже валимся на верхние полки. В этом поезде купе попроще, четырёхместные…
7 ноября, пятница, время 08:40
Москва, Красная площадь.
Гарцую на белом красавце-жеребце, давненько я не брал в руки шашку. И сейчас не беру, но на боку висит. Конягу Будённый обеспечил, обычно он на нём парад принимал.
— Спокойный он у тебя, бузить не будет? — четверть часа назад знакомился с жеребцом. Погладил, угостил яблоком.
— Да ты што такое говоришь? — удивляется Семён Михайлович. — Ты хоть понимаешь, сколько у него опыта. Корнет тебя сам может возить, без команды! (Прим. автора: на самом деле не знаю, как звали того жеребца, важного участника знаменитого парада 1941 года. Не нашёл).
Выходим из кремлёвской конюшни, рядом стоит со своим скакуном, — строго говоря, скакуньей, у него кобыла, — генерал Артемьев, начальник московского гарнизона. Командовать парадом будет он.
— Без команды нельзя, — оглаживаю, похлопываю по тёмной атласной шкуре, под которой перекатываются мощные мускулы.
— Пора, товарищи маршалы, — Артемьев бодро вскакивает на свою лошадку и направляется к воротам.
Начало назначено на девять часов. Чтобы развиднелось после рассвета. А то погода нелётная, облачность такая, что чуть ли не за шпили высотных зданий цепляет. И снежок идёт.
Неожиданно накатывают приятные воспоминания кавалерийской молодости. Как же приятно снова чувствовать под собой живую послушную мощь. В танке тоже хорошо (если танк удачный), но совсем по-другому, там машина.
Корнет действительно хорошо обучен, лёгкое натяжение повода, подтверждённое незаметным со стороны наклоном корпуса, и он сворачивает налево к трибуне Мавзолея. Чуточку ускоряюсь на пути к правому краю последнего пристанища великого вождя. С лёгким гарцеванием перед остановкой. Отличный конь!
— Молодец, Корнет! — поглаживаю его по шее. Оглядываюсь. Ага, та же самая история, что и в мире моего подселенца.
— Товарищи! — обращаюсь к стоящим на трибуне. — А что, киносъёмки не будет⁈
Еле удерживаюсь от улыбки, глядя на волну паники, пробежавшей по ряду всей нашей государственной верхушки. Нет, это только мне видно. Наркомы и маршалы как базарная толпа суетиться не будут. После беспорядочных переглядываний все взгляды во главе с самым главным сталинским взором сосредоточились на моём «друге» Берии. Лаврентий Палыч смотрит с грозным видом куда-то назад и вниз, что-то коротко и приглушённо рявкает. Через пару секунд из-за трибун в сторону Спасских ворот, через которые я только что выехал, метнулся некий чин в шинели.
Известная история, вошедшая, так сказать, в скрытые анналы. Враг у порога Москвы (не в нынешней истории). И военный парад 7 ноября должен был продемонстрировать стране и миру, что СССР жив, дух у советского народа непоколебимо крепок, правительство и армия уверены в победе. Несмотря на. И при таких обстоятельствах самыми главными людьми в этом действе не я или Артемьев, ни даже правительство и Сталин. Самые главные — киношники. Нет кино, то и события как бы нет. Знать о нём будут на уровне слухов: «А говорят, в Москве парад прошёл…» и ответ: «Говорят, в Москве кур доят».
И вдруг киношную группу тормозят чересчур бдительные стражи НКВД. Им начхать на всемирное значение будущей киноплёнки, они неправильную запятую в документах увидели. И всё, проход закрыт. Не знаю, кто там спохватился, киношников пропустили и частично парад те засняли. Но вот речь Сталина пропустили. И пришлось товарищу Сталину, — он-то прекрасно понимал всё значение съёмок, фактически ради них всё мероприятие затевалось, — продублировать свою речь в спешно собранном павильоне.
Некоторые внимательные очевидцы отмечали позже, что было холодно, изо рта товарища Сталина шёл парок, а в кадрах кинохроники пара нет. Будто резко потеплело на момент его речи.
Так что задержался немного парад. Минут на семь, видно недалеко киногруппа находилась. Особо не мёрзну, одет по сезону и от коняги теплом прёт.
Начинаем. Подъезжает Артемьев, рапортует о готовности начать парад. Объезжаем на пару все выстроенные части, приветствую их, поздравляю, выслушиваю ответный рёв сотен мужских глоток. Скачем дальше. Возвращаемся к трибуне под прицелы киноаппаратов. Докладываю о готовности к началу парада товарищу Сталину. И он толкает речь.
Содержание понятное. О том, что страна с честью проходит выпавшие на её долю испытания, что подлый враг будет разбит и победа будет за нами.
После этого остаётся только стоять и ждать. Мне — уже на трибуне. Корнета отводят обратно, Артемьеву ещё отдуваться на площади.
— Не разучились держаться в седле, товарищ Павлов? — благожелательно вопрошает вождь. Сталин поставил меня рядом с собой.
— На таком коне и новичок проедет, товарищ Сталин, — замечаю, как на мои слова довольным жестом Будённый подкручивает ус. Помнится, — из обширной памяти Кирилла Арсеньевича, — что конюшие при царях и королях обладали огромной властью. «Коннетабль — высший военный пост в средневековой Франции. Вплоть до 17 века», — выдаёт назидательную справку память Кирилла Арсеньевича.
Короче говоря, Будённый у нас — коннетабль Советского Союза, а не просто маршал.
Когда действо заканчивается и мы, спустившись с трибун, идём в Кремль, — нас ждёт праздничный обед, — кидаю камень в сторону Берии.
— Какие усердные у вас ребята, Лаврентий Палыч. Чуть мероприятие не сорвали.
Мрачно и даже с некоторой злобой зыркает в мою сторону наркомвнудел. Будённый прячет ехидную ухмылку в усы. Сталин загадочно молчит.
— Уж сразу и сорвали, — осторожно заступается за Берию Маленков.
— Георгий Максимилианович, — еле выговариваю отчество, такое длинное и похожее на извлистую горную речушку с подводными течениями, воронками и скрытыми камнями. — Мероприятие, которое никто не видел, его как бы нет. Сейчас в чём главная опасность? В том, что киноплёнка вдруг испортится. И что тогда? Кто увидит парад? Несколько сотен москвичей? А страна? А что мы предъявим всему миру? Восторженные отзывы очевидцев?
Максимилианович тонет в ворохе моих аргументов. И замолкает.
Для меня становится всё яснее и яснее общий расклад в верхах. Не во всём, конечно. Главное противостояние между НКВД и армией, Берией и армейским генералитетом. Берия не один, само собой. Тот же Цанава его человек. Абакумов. А кто ещё, мне не видать. Тот же Артемьев вроде наш, военный, но пришёл из НКВД. Поди разберись, на чьей он стороне. Вполне возможно, есть ещё какие-то группы, обладающие влиянием.