Страница 65 из 108
Однажды вечером Баджи возвращалась домой с репетиции, погруженная в думы о работе. На улице было безлюдно, тихо, только впереди маячила незнакомая пара — мужчина и рядом с ним женщина в чадре.
На перекрестке эти люди остановились, и Баджи, поравнявшись с ними, услышала, что мужчина осыпает свою спутницу площадной бранью. Женщина, видимо, не хотела с ним идти, а он, грубо схватив ее за руку, силой тянул за собой. Женщина молча сопротивлялась, бросая ищущие взгляды по сторонам, но не решаясь звать на помощь. В свете уличного фонаря Баджи разглядела полное, холеное лицо мужчины и худое, изможденное личико его спутницы, выглянувшее из-под чадры.
Баджи замедлила шаг.
— Чего вы пристали к ней? — бросила она мужчине.
— Иди своей дорогой, пока цела, и не суйся в чужие семейные дела! — хмуро ответил мужчина.
— Что-о?..
О, если б кто-нибудь видел, как сверкнули огнем возмущения и гнева глаза Баджи.
— Сейчас же оставь ее в покое! — приказала она, воинственно шагнув к мужчине и едва сдерживая себя, чтоб не ударить его.
Тот нагло уставился на Баджи, но, прочтя в ее глазах решимость, опасливо огляделся и, завидя неподалеку прохожего, нехотя выпустил руку своей спутницы.
Женщина стремительно скользнула в сторону, успев шепнуть Баджи:
— Спасибо, сестра!
Пройдя несколько шагов, Баджи обернулась.
Женщина исчезла. А мужчина остался стоять на перекрестке, освещенный фонарем, и во всей его фигуре Баджи почувствовала растерянность и злобу.
— Можешь злиться сколько угодно, Балаш проклятый! — удовлетворенно прошептала она. — Упустил ты свою Севиль — теперь она свободна!
«Балаш?.. Севиль?..»
Баджи улыбнулась. Похоже, что с этой минуты она крепко вошла в образ Гюлюш, ощутила всем сердцем радость ее борьбы за правое дело, за человеческую женскую судьбу!..
Ну как не записать все это в свою заветную тетрадь?
А тут как раз явилась Телли — с обычным предложением пойти на вечеринку.
— Все зубришь? — спросила она, завидя на столе знакомую тетрадь.
— Не зубрю, а работаю над ролью, зубрят только болваны! — отрезала Баджи.
Меньше всего склонна Баджи упрекать ленивую Телли в зубрежке, но той всегда чудится стремление Баджи подчеркнуть свое превосходство. Делай после этого подругам добро, хлопочи, чтоб их приглашали на вечеринки!
— Разучить роль успеешь на репетиции, — говорит Телли.
— А чему нас учили в техникуме и чего от нас и сейчас требует Виктор Иванович — ты, видно, позабыла?
— Хорошо помню! «Работа актера над ролью должна на девять десятых протекать вне репетиций…», — произносит Телли, подражая голосу Виктора Ивановича. — Но я, признаться, главным образом работаю на репетициях. Конечно, приходится иной раз и дома помучиться. Бывает, по нескольку часов твердишь роль на разные лады, с тем, чтобы найти красивое звучание.
— И, кроме штампов, таким путем ничего не приобретаешь! Над ролью, Телли, нужно думать, много думать, присматриваться к жизни, и тогда придут самые неожиданные, интересные, верные решения, а вместе с ними и звучание… — Внезапно оживившись, Баджи предлагает: — Хочешь, Телли, я тебе расскажу, как я сейчас работаю над образом Гюлюш?
Телли бросает взгляд на часы.
— Ну, рассказывай, — вяло соглашается она. Баджи загорается, рассказывает.
— И вот что из этого получилось — смотри!
Вмиг Баджи преображается. И это уже не она, не Баджи, в своей маленькой комнате, рядом со столиком, на котором лежит ее толстая клеенчатая тетрадь, а страстная, сильная, нежная Гюлюш.
Телли захвачена тем, что видит… Да, действительно, получилось интересно, талантливо. Что ни говори, а эта Джульетта молодец!
Телли с удивлением спрашивает:
— И про все это ты пишешь в тетрадь?
Баджи кивает.
Пожалуй, ей, Телли, такое не под силу. Жаль… Но тут же Телли успокаивает себя: не всем же быть как Баджи — ей, Телли, достаточно природного таланта!
— Не скажу, что у тебя плохо получается, — говорит она. — Но твой метод не для меня — с ним труда не оберешься. А от усердия, как говорят, только туфли протираются до дырок! Работа, по русской пословице, дураков любит!
— Есть и другие русские пословицы — хотя бы такая: работа и мучит, и кормит, и учит.
— Меня она больше мучит!
Долго уговаривает Телли свою подругу отложить работу на завтра, пойти вместе повеселиться.
Тщетно!
Собираясь уходить, Телли долго прихорашивается перед зеркалом и с укоризненным вздохом говорит:
— Ах, Баджи! Попомни мои слова: не успеешь ты оглядеться, как уйдет твоя молодость и станешь старухой, вроде Натэллы или Кюбры… — Она берется за ручку двери, делает прощальный жест: — Будь здорова, старуха! Передай привет твоим сверстницам!
Телли давно пляшет и веселится на вечеринке и, к досаде Чингиза, кокетничает с Хабибуллой, а Баджи все сидит, склонившись над толстой клеенчатой тетрадью.
Уйдет молодость? Но разве молодость только в том, чтоб проводить время с мужчинами и на вечеринках месить пол ногами? Разве молодость прежде всего не в том, чтоб учиться, трудиться, бороться? И разве не служит тому доказательством, что некоторые старые люди, не спеша уходить на покой от работы, с огоньком в глазах восклицают: «Я еще молодой!» или: «Я еще молода!»
ПАРИЖСКОЕ ПЛАТЬЕ
Высокую, тощую, слегка сутулую фигуру Сейфуллы нередко можно было видеть рядом с молодыми, стройными фигурами его подшефных — Телли и Чингиза — не только в стенах театра, но и на скамьях приморского бульвара, и в ближайшей к театру шашлычной, и в ресторане на крыше лучшей гостиницы в городе.
Сейфуллу знали всюду, и в ресторанах старые официанты обслуживали его с подчеркнутым вниманием. За бокалом вина Сейфулла оживлялся, разыгрывал из себя старого барина и бонвивана, рассказывал о пикантных событиях, покрытых дымкой времени, и, искренне входя в роль, вольно или невольно прививал свой несложный эпикурейский жизненный опыт своим подшефным. А выпив лишний бокал, он частенько оказывался рядом с ними на «пятачке» среди танцующей молодежи.
Бывал Сейфулла со своими молодыми друзьями и в салоне Ляли-ханум. Время от времени он организовывал здесь нечто вроде интимных домашних дивертисментов и даже решился однажды, силами троих, разыграть маленький фарс-водевиль, в котором некогда с успехом выступал в одном из городских кабаре и который и здесь снискал немалый успех. Да, в салоне Ляли-ханум Сейфулла и его затеи находили гораздо больше понимания, сочувствия, чем в доме его старых, а быть может, уже и бывших друзей — Али-Сатара и Юлии-ханум.
Бульвар, шашлычная, ресторан-крыша, салон Ляли-ханум?
Не так уж много времени оставалось шефу и его подшефным, чтоб всерьез работать над новой пьесой. А тут как раз наступила пора ответственных репетиций.
Многими участниками предстоящего спектакля художественный руководитель остался доволен: верно были поняты основные идеи пьесы, прочувствованы образы, которые предстояло воплотить на сцене.
Виктора Ивановича особенно порадовала Баджи. С какой проникновенной мягкостью говорила ее Гюлюш с Севилью! И сколько за этой мягкостью таилось непреклонности в стремлении вывести Севиль на путь свободы, на путь счастья! А какой ядовитой издевкой звучали ее слова, обращенные к врагам Севили — к Балашу, ко всей его грязной, пошлой компании!
— Хорошо, — сказал Виктор Иванович, растроганно обняв Баджи. — Очень хорошо!
И он одобрительно кивнул Али-Сатару: надо думать, что успехам актрисы немало способствовала помощь ее опытного шефа.
А Телли?
Не одна неделя прошла с той поры, как Телли поручили роль Эдили, к все же репетиции застали ее врасплох.
Начала Телли с того, что принялась обстоятельно описывать костюм, какой она придумала для Эдили.
— Да не с этого, милый друг, следует начинать! — прервал ее Виктор Иванович. — Ты прежде всего расскажи нам, каким представляешь себе внутренний мир своей героини.
Телли пыталась ответить. Но ответ ее не удовлетворил худрука. Виктор Иванович бегло охарактеризовал Эдиль, и Телли послушно повторила, но тут же умолкла, не зная, о чем дальше говорить.