Страница 7 из 12
— Я расту на склоне небольшого ущелья. По дну его течет ручей.
— Вы находитесь одна в этом ущелье? — задал вопрос знакомый Жанны, молодой инженер в очках.
— Нет, нас здесь много, целая роща! Все ущелье заросло густым лесом. Тут и тополя, и липы, и дубы. Рядом со мной растет старый-престарый дуб. Ему уже, наверное, лет двести.
— А вам сколько лет? — спросил председатель комиссии.
— О, мне всего восемнадцать лет. Я совсем молодой тополек.
Девушка была в каком-то трансе, словно и впрямь где-то далеко отсюда. Но глаза у нее оставались открытыми, она прекрасно понимала вопросы. Что за чертовщина?!
Я посмотрела на комиссара Тренера. Он не удержался и подмигнул мне с явным восхищением.
Члены комиссии снова начали перешептываться, поглядывая на мадемуазель Бару.
Один Морис сидел, сложив руки на груди и вытянув ноги, иронически поглядывал на йога и девушку и не задавал никаких вопросов. Неужели он уже разгадал, в чем тут дело?
Пауза затягивалась, но в зале царила тишина.
— Скажите, а какая сейчас погода в вашем ущелье? — нашелся наконец инженер.
— Сегодня теплый осенний день. С утра дул сильный ветер, так что я даже устала раскачивать ветвями. Но теперь он успокаивается, и я отдохну, — не задумываясь ни на миг, ответила мадемуазель Бару.
— Есть еще какие-нибудь вопросы? — спросил Брахмачария.
Председатель комиссии обескураженно покачал головой.
— Тогда вернитесь к нам, мадемуазель, — властно приказал йог, поворачиваясь к девушке. — Вы опять с нами.
И, повинуясь этому приказу, девушка вдруг как ни в чем не бывало мило улыбнулась, села в кресло, с веселым удивлением поглядывая в зал. Похоже, ее смешили наши изумленные лица. Значит, она ничего не помнила из того, о чем только что рассказывала вполне здраво?
— Не беспокойтесь, мадемуазель, отдыхайте. Все хорошо, вы обо всем узнаете потом, прослушав магнитофонную запись, — успокоил ее индус. — И получите заверенную копию стенограммы, где также все будет точно зафиксировано — и вопросы комиссии, и ваши ответы. А сейчас мы продолжим опыт. Прошу вас, господа. Какая еще эпоха вас интересует? Только, пожалуйста, учтите: когда перед участниками опыта ставят слишком узкие и тесные рамки времени, это бывает иногда не очень интересно. Вы только что в этом убедились сами. А предлагая участникам опыта более широкий интервал времени, вы даете им возможность вспомнить самые яркие и впечатляющие переживания души в рамках интересующей вас эпохи. Итак, прошу вас.
— Нам бы хотелось узнать, кем была мадемуазель в эпоху первобытного общества, — неуверенно произнес председатель комиссии, поглядывая на скептически улыбавшегося Мориса. Видимо, тот был против этого вопроса.
Профессор Брахмачария тоже не удержался и улыбнулся.
— Это эпоха в сотни тысячелетий, — развел он руками. — Другая крайность. Но ничего, мы выберем из нее какой-нибудь более определенный отрезок времени. Скажем, двадцатый век до нашей эры. Вас это устроит, господа? — обратился он к членам комиссии.
— Вполне!
— Будет очень интересно, профессор.
— Пожалуйста. — Бородатый йог повернулся к девушке, с любопытством слушавшей разговор, и властно произнес:
— Сейчас двадцатый век до нашей эры! Какие самые сильные воспоминания о перевоплощениях вашей души в то столетие сохранились у вас? Вспомните! Мы ждем!
Едва он произнес это, как и поза, и выражение лица девушки снова стали быстро меняться. Теперь она сидела в кресле напряженно, словно готовая вот-вот вскочить и броситься бежать. Она насупилась, лицо у нее стало встревоженным, злым.
— Меня зовут Лам, — сказала она низким, хриплым голосом. — Я женщина самого могущественного племени в этих краях…
«Коперник» с наигранным ужасом отодвинулся от нее подальше, но было видно, что его всерьез тревожат и удивляют эти непонятные превращения с девушкой. В зале опять раздались смешки. Но молодая художница ничего не видела и не слышала вокруг.
— Вместе с другими женщинами я сижу перед хижиной и чиню меховую одежду, готовясь к близкой зиме, — продолжала она.
— Чем вы шьете? — спросил коммивояжер.
— Костяными иглами, в них продеты высушенные жилы животных. Мы пришиваем застежки, вырезанные из оленьего рога…
— Ваше поселение находится в горах? — задал вопрос и Морис.
— Нет, оно расположено посреди озера… На воде. Наши хижины стоят на сваях. А горы обступили озеро со всех сторон. Туда, в горы, ходят только мужчины — охотиться на козлов. А мы ждем их, готовя теплую одежду к зиме.
— Уважаемые дамы и господа! — обратился индус к залу. — Может, кто-нибудь из вас хочет о чем-либо спросить?
В третьем ряду поднялась пожилая полная дама с пунцовыми пятнами на лице от волнения.
— Пожалуйста, мадам.
Операторы начали поспешно наводить на даму свои камеры, смутив ее еще больше.
— Скажите, пожалуйста, чем вы питаетесь? — срывающимся голосом спросила она.
— Мы едим рыбу, лягушек, ракушки, — ответила Жанна.
Полная дама не смогла сдержать гримасы отвращения и поспешно села.
— А мясо? Разве вы не едите мясо? — ужаснулся коммивояжер.
— Очень редко, — ответила художница с сожалением в голосе и покачала головой. — Когда охотники приносят мясо, наступает большой праздник, — добавила она, и лицо ее просветлело.
Потом, отвечая на вопросы то членов комиссии, то любопытных зрителей, она рассказала, что неподалеку в скалах есть священная пещера, где каждый год юношей и девушек посвящают во взрослых, полноправных членов племени. Скоро этой чести удостоится ее дочь, Нея. Стены в пещере разрисованы изображениями быков и оленей, а посреди нее стоит фигура ревущего медведя, вылепленного из глины, точно живого…
Задавали еще вопросы. Я, признаться, их все не запомнила, пытаясь понять, в чем же дело. Но девушка отвечала быстро, четко, не задумываясь. Вопросы явно не ставили ее в тупик. Значит, она в самом деле как бы видела внутренним взором все, о чем рассказывала?
Нет, она не притворялась! Сейчас она действительно была женщиной давних времен — голодной, запуганной, мечтающей о куске мяса.
— А на каком языке вы говорите между собой? — вдруг спросил девушку Морис и не удержался, чтобы не добавить ехидно: — На первобытном? Продемонстрируйте его нам, скажите хоть несколько слов.
Она молчала, словно не слыша или не понимая вопроса. Вместо нее ответил йог:
— Мы все оценили вашу иронию, дорогой профессор, но в данном случае для нее нет, как мне кажется, оснований. Достаточно, что мадемуазель назвала нам, как ее звали в те времена. Понятно, каждая душа рассказывает о своих прежних перевоплощениях на том языке, который наиболее удобен, близок и понятен ей сейчас. Это вполне логично. Иначе мы никогда ничего не смогли бы узнать о перевоплощениях этой души в растение или животное, ибо какой может быть у растения и бессловесного животного язык, понятный нам, людям?
Морис что-то пробурчал, но возразить ему, похоже, было нечего.
— Благодарю вас, мадемуазель! Вы опять с нами. Вам надо отдохнуть, спасибо, — сказал индус, помогая девушке подняться с кресла. — Как вы себя чувствуете?
— Хорошо… Кажется, хорошо, — неуверенно ответила она.
Йог помог ей сойти со сцены и подошел к учителю математики.
— Как вы себя чувствуете, мосье Домберг?
— Превосходно, — бодро ответил тот, хотя явно отчаянно волновался. — Куда вы отправите меня, дорогой профессор?
— Это будет решать уважаемая комиссия, — с улыбкой развел руками индус и слегка поклонился в сторону совещавшихся членов комиссии. — Вы готовы, господа?
— Да, — ответил, поднимаясь, председатель.
— Какая эпоха вас интересует?
— Семнадцатый век. Скажем, середина семнадцатого века.
— Пожалуйста, — кивнул йог и повернулся к учителю математики.
Тот пожал плечами, показывая, что этот период истории не вызывает у него решительно никаких воспоминаний, но профессор Брахмачария остановил его:
— Будьте внимательны! Не спешите. Сосредоточьтесь! Не отвлекайтесь никакими посторонними мыслями. Припоминайте, припоминайте! Середина семнадцатого века. Прошу вас!