Страница 72 из 102
— Слушай, — встрепенулся вдруг Саша. — Совсем забыл. Я же хотел тебя предупредить! Насчет книги. Мы носили ее в «Ленинку». В музей книги. Просили удостоверить подлинность.
— И что? — Лицо у приятеля мгновенно вытянулось, став подобием вяленой воблы. — Неужели «фальшак»? Словцо резануло, но Саша промолчал.
— Да нет, книга подлинная. Но… понимаешь, нам сказали, что их напечатали не три, а три тысячи экземпляров. Просто издатель провернул какую-то махинацию под это дело… Он не успел договорить, когда Андрей засмеялся.
— Чудак ты человек, — проговорил он, давясь смехом. — А этот эксперт… он домашний адрес у тебя не спросил? Нет? Странно. Они же там все на нашего брата, коллекционера, пашут. А ты небось думал, на зарплату живут? Хорошая библиотека для понимающего человека все равно что золотая жила, — он снова засмеялся. — Какой-нибудь богатенький клиент этому эксперту хорошие комиссионные отвалил бы, вот он и старался, «лапшу» вам «отгружал» тоннами.
— Постой, — растерялся Саша. — Как так? Костя же милиционер! Андрей закатился снова.
— Эх, Сашка, в медицине ты, может, и понимаешь, а в коллекционировании — лапоть лаптем. Прости, конечно.
— Нет, ты объясни, — нахмурился Саша.
— Во-первых, половина милиции у антикварной мафии с ладони кормится.
— Костя не кормится, — еще больше помрачнел тот. — Он честный.
— Сашенька, родной мой, — Андрей махнул рукой. — Даже кристально честного можно купить. Принципиального нельзя, а честного — запросто. Это всего лишь вопрос суммы. Теперь второе: что с того, что твой Костя — мент? Даже будь он принципами обвешан с ног до головы, как новогодняя елка — игрушками. Что с того? Он что, полезет в картотеке рыться? Да кто ж ему позволит без санкции? Но даже если этот честный Костя санкцию выбьет, у него потребуют разрешение какого-нибудь дядечки из высокого-высокого министерства. Речь ведь идет о главнейшем книгохранилище страны. Не шутки! И будет твой Костя три года обивать пороги, а ему будут говорить: «Нету», «Болен», «Вышел», «После обеда», «На заседании», и тому подобную ерунду. А когда твой Костя таки достанет этого дядечку, вдруг выяснится, что этот-то дядечка как раз ничего и не решает, а решает совсем другой дядечка, из другого министерства. И придется твоему честному менту начинать все сначала. И так раз за разом. Снова и снова. — Саша засопел. — И пока он бумажку нужную получит — либо шах помрет, либо ишак читать научится. В смысле, либо дело закроют, либо библиотеку. Либо еще что-нибудь случится.
— А ты не допускаешь, что Костя и санкцию может получить быстро, и бумажку ему удастся подписать без проволочек?
— Допускаю.
— И что тогда?
— А тогда, Саша, твоего Костю возьмут под белы ручки и отведут в архив. А там ящиков — огромный зал, до самого потолка. Скажут: «Работайте, дорогой товарищ мент. Попутного ветра вам в лицо и якорь в то самое место. Дерзайте». И никто не станет ему помогать и подсказывать. А то еще и путать начнут. Ой, мол, это мы ошиблися ненароком. Не туда пальцем ткнули. Промахнулись. На две версты. — Андрей посерьезнел. — Твой Костя в архиве пять лет будет рыться, да еще и не найдет ничего!
— М-да, — разочарованно протянул Саша, с интересом глядя на приятеля. — Серьезно.
— А ты думал? Книжная мафия — организация очень серьезная.
— Ну а что, если все-таки срастется у него? И ордер получит, и подпись, и бумажку нужную в архиве найдет?
— Саш, не надо таких вопросов задавать, ладно? — поморщился Андрей. — Не надо, прошу тебя.
— Нет, ну а все-таки? Приятель вздохнул:
— Тогда, Саш, поедешь ты на Дорогомиловское, или на Ваганьковское, или где у твоего Кости место куплено, слушать прощальный ружейный салют. А потом на траурное застолье.
— Вот даже как.
— Саш, не будь ты дураком. В антике, в том числе в книжном, такие «бабки» крутятся — страшно сказать. А то еще уснуть не сможешь — жаба заест. А тебе это вредно, — попытался съюморить Андрей, но шутка не удалась. Утонула в темной тине разговора. Приятель покосился на пакет. Улыбнулся натянуто. — Ладно, старик. Не принимай близко к сердцу. Это ведь я так, в порядке трепа. Не всерьез. Побегу. Дома насладюсь трофеем.
— Скажи, Андрюш, — спросил Саша, — а тебе не страшно во всем этом г…е бултыхаться?
— Саш, — Андрей улыбнулся. — Не потопаешь — не полопаешь. Оно, конечно, может, и г…о, но в нем столько золота… Да. — Он остановился на пороге, сказал весело, как бы невзначай. — Ты все же своему Косте наш разговор воздержись пересказывать. Зачем расстраивать человека? Тем более что книга попала в хорошие руки. В мои.
— Дело ведь не в книге, — ответил Саша.
— Да нет, старик, в книге. В книге. Так что ты лучше забудь, о чем я тебе здесь говорил. Чепуха это все. Ерунда. Туфта.
— Ну да. Я так и подумал.
— Вот и умница. И правильно. Ну ее, книгу эту, к бесу. Было бы из-за чего расстраиваться, — Андрей улыбнулся. — Все. Побежал. Значит, до завтра. — Саша покачал головой. — Да, а реланиум ты все-таки прими. Не помешает.
— Обязательно.
— Давай. Все. Саша закрыл за приятелем дверь, заперся на все замки, прошел в комнату, тяжело сел на кровать, огляделся. Он ощущал странную апатию. Хотелось лечь и лежать, неподвижно, как труп. Стало быть, из-за книги вся эта бодяга? Нет, не из-за книги. Если бы из-за книги, Потрошитель не стал бы отдавать ее Саше. Кстати, а зачем вообще он ее отдал? Судя по словам Андрея, цены «Благовествование» немалой. Вот если бы Потрошитель хотел заполучить книгу, тогда да. А отдал зачем? Кто же его знает? Саша упал поперек кровати, закрыл лицо руками, вздохнул. Надо поспать. Он хотел окунуться в блестящую, как антрацит, черноту сна. И лучше без сновидений. Но вместо этого встал, прошел в кухню, порылся в шкафчике, где хранились лекарства, нашел розовую коробочку с надписью «Реланиум», забросил в рот сразу пару таблеток, запил водичкой прямо из чайника и только после этого рухнул в постель, закрыл глаза и вздохнул с облегчением. Диван плавно тронулся с места и уплыл у него из-под спины.
«Когда он сказал, что собираются сделать старейшие, к чему призывают, когда гордо испросил разрешения, Аннон промолчал. Не потому, что ничего не почувствовал, а потому, что ему захотелось умереть. Выйти за ворота, к иегудейским воинам, отдать себя в их руки, пройти под свист плетей и насмешливое покрикивание всадников до Иевус-Селима и умереть на глазах у сотен за стенами Скиньи, плеснув кровь свою на жертвенник всесожжения под ножом Верховного жреца Иегудеи Авиафара. Адраазар же поджал губы и задумчиво посмотрел на старика. Тот стоял, гордо подняв голову, глядя в некую точку над высоким царским троном, куда-то за стены храма, за горизонт, туда, откуда должно было прийти солнце, их солнце, солнце их Бога, Бога света и радости, милосердия и справедливости, Бога, улыбающегося своим детям, Бога, любящего их.
— Скажи, старик, — спросил Адраазар негромко. — Ты не боишься?
— Чего? — тот усмехнулся.
— Смерти, — Адраазар прищурился. — И гнева Господнего.
— Ты — пришлец, Царь Сувский, и многого не понимаешь. Хотя народ Раббата благодарен, что твои воины сражались за него. Я попытаюсь объяснить тебе. — Старик безбоязненно взял Адраазара за руку, подвел к балкону и отдернул полог. — Посмотри, Царь Сувский. Это был прекраснейший город под оком Господа нашего. Аммонитяне никогда не желали никому смерти и никогда не вели несправедливых войн. — Адраазар смотрел сквозь голубоватую лунную пелену на светящиеся окна домов, на высящийся над городом храм, на стены, по которым размеренно двигались огни факелов. — Что осталось от нашего города? Сады вырублены. В театрах — солдаты и кони. Наши дети и внуки умирают от голода. — Старик помолчал несколько секунд, затем добавил: — Раббату никогда уже не стать прежним. Таким, каким помним его мы, старики. На этот город легла печать проклятия Царя Дэефета. В нем поселился страх, которым отравлен народ иегудейский. Разве смерть страшнее? — Адраазар продолжал смотреть на город. — Всего год назад Раббат утопал в зелени садов. Теперь их вырубили, чтобы сделать древки для стрел. Мы разбираем каменные стены театров, чтобы получить снаряды для пращников. Мы собрали все женские украшения и посуду, чтобы медники отлили из них наконечники для стрел и копий. В Раббате не осталось ни единой нетронутой постройки, кроме храмов. Мы сражаемся не ради города, Раббата больше нет. — И, обернувшись к Аннону, добавил: — И даже не ради тебя, мой Царь. Но ради Господа нашего. Мы не ропщем из-за того, что в городе стоит четыре легиона арамейских воинов, — хотя для отражения иегудейских атак вполне хватило бы и десяти аммонитянских когорт, а наши дети и жены уже шатаются от слабости. Потому что мы знаем: вы тоже деретесь не ради славы или военной добычи, но ради Господа. С начала войны прошло девять месяцев. Я не знаю ни одного случая, когда бы осада продолжалась так долго. Видно, Дэефет решил показать всем, что случается с теми, кто не принимает в сердце свое его Господина, Га-Шема. — Старик наклонился к Адраазару и прошептал: — Я боюсь смерти, Царь Сувский. Может быть, даже больше, чем ты. К старости учишься по достоинству ценить каждый прожитый день. Но… — голос его окреп, — если наш город до сих пор не пал, значит, так угодно Господу. И мы, дети Его, должны сделать все, чтобы Раббат не сдался на милость царя-убийцы. По-твоему, наше решение заслуживает гнева Господнего?