Страница 1 из 17
Арина Бугровская
Горький вкус родных рябинок
Один мудрый человек, его звали Герберт Уэллс, сказал, что каждый может написать книгу, и эта книга будет рассказывать о его жизни.
Ну что же, посмотрим, получится ли у меня. И ещё вопрос, а будет ли она интересной? Насколько мне известно, тут уж Герберт ничего не обещал. Что ж придётся рискнуть, а вдруг будет?
Но прежде, чем начать, надо определиться, насколько она будет откровенной. Однозначно, она должна быть откровенной. Но тут же возникает этическая проблема. Про себя-то я могу писать всё, что вздумается, а другие тут причём? Никто согласия не давал, чтобы их жизненные фрагменты я выставляла на всеобщий просмотр. Думаю, единственный выход, писать под псевдонимом, имена частично изменить и никому не признаваться в своём авторстве. Это, конечно, если книга будет иметь успех. Нескромно, самонадеянно, но «плох тот солдат, который не мечтает стать генералом».
А если вдруг кто-то когда-то меня раскусит и поймёт, что в книге описаны мои родные, знакомые, друзья и недруги, и спросит, правда ли то, о чём я написала, я улыбнусь и скажу: «Ну, конечно же, нет. Где-то что-то основано на реальности, но и своему воображению я дала разгуляться».
Тем более, что воображению в любом случае надо дать волю, ведь не настолько же моя память хороша, чтобы вспомнить всё.
1
Спать ложились рано, экономили электричество. Бабушкина пенсия – всего 48 рублей. Это её ещё, спасибо, недавно удвоили. При таком малом бюджете приходилось пореже ходить в магазин. Но бабушка, не привыкшая к тратам, нередко и эту сумму умудрялась не всю израсходовать, но на «чёрный день» не откладывала, а старалась кому-нибудь остаточек отдать. «Бери, бери, тебе нужнее. Куда мне? Вон, новую пензию уж почтальонша скоро принесёт».
Но свет тратить напрасно, без особой надобности, не следовало. Поэтому, как только управлялись с делами, лезли на печь. Ступеньки лесенкой, нижняя – самая широкая, На ней и посидеть можно, вместо стульчика. Дети, бывало, за вечер не один раз лазили вверх-вниз. И улягутся уж, бабушку поджидаючи и попутно рассматривая на потолке и стенах разные пятнышки – картинки. Потом игры затеют. Бабушка кричит:
– Тише, вы, печку провалите!
«Печку провалим! – и смешно, и немного страшно, – полетим с кирпичами прям в котлы!» Но смех, смехом, а нельзя печку проваливать. Как без печки?
Наконец, бабушка выключила свет. Дети поспешно отодвигаются друг от друга.
Аришка с Андреем, всё делившие между собой только пополам, давно уж разделили и бабушку. Лечь она должна между ними. Тонкими пальчиками наощупь проверили лицо. Бабушка «смотреть» должна вверх, потому что, если она наклонит голову в сторону к одному из внуков, получится, что от другого отвернётся, а это уже неправильно. Разобрали каждый себе по бабушкиной руке и притихли.
– Ну, чаво вам рассказать?
– Что-нибудь.
Диапазон тем неширок, но не беда, можно слушать одно и то же.
Вот, например, сказка про воров, которые утянули поросёнка. Она настолько бабушке наскучила, что рассказывая её, она редко оставалась в бодрствовании. И внукам приходилось то и дело будить бабушку и подсказывать ей слова, на которых она засыпала. Ребятишек же сказка каждый раз радовала юморными приключениями неудачников и справедливой и доброй концовкой. И от того, что каждое слово этого произведения они знали уже лучше бабушки, поправляя её, если вдруг её речь свернёт не туда, сказка становилась им всё родней.
Совсем по-другому звучали бабушкины рассказы о Боге. Здесь она сама увлекалась, вспоминая услышанные, дорогие сердцу, подробности. Жаль только, что подчас недоставало ей этих подробностей. Нужных книг не было, храмы далеко. Спасибо, дочь Варвара выручает, привозит время от времени переписанные на листочках тексты молитв. И с дочерью бабушка их тут же учит наизусть, так как сама почти неграмотная. Варвара уедет, обидно бывает забыть что-то и беспомощно смотреть на непонятные крючки. Но, впрочем, к ней часто заглядывают и заходят, так что спросить есть у кого. Вон и Аришка скоро зачитает. Эта девка молодец, понятливая.
Но сегодня мысли бабушки заняты другим.
– Мамка ваша опять учудила.
Детские маленькие сердечки болезненно сжались, как бывало всегда, когда ругали или не одобряли их мамку. И совсем другое дело, если над мамкиными поступками смеялись и восхищались их остроумием. Только вот дело в том, что так по-разному часто относились к одной и той же мамкиной проделке. Всё зависело от рассказчика. Бабушка Варвара матюкалась и орала. Бабушка печалилась и вздыхала. Бабушку было жалко. Инка Талалаева рассказывала так, что Аришка с Андреем покатывались со смеху и желали повторить мамкины подвиги.
– А что она сделала?
– Да шла она с Инкой Талалаевой мимо Быковых. Маня выскочила, стала на них ругаться. Что ей не понравилось? Не знаю. Те идут, и Маня за ними идёт, ругается. Им бы промолчать, а ваша мамка по заднице себя хлопает: «На, куси!»
Аришка притихла. Что тут скажешь.
– А Инка? – мамину молоденькую и немного бесшабашную подругу звали по имени и на ты.
– А Инка что? Хохочет, небось. Разве от Инки чего доброго дождёшься?
В отличии от бабушки, детям стало легче, что мамка не одна вела себя «вот так».
– А тёть Маня? – Аришке хотелось надеяться, что каким-нибудь чудесным образом все в конце помирились.
– А что тёть Маня? Ругалась. Что ей ещё делать? Не драться же.
О, это было бы совсем скверно. Аришка нелегко переживала свои ошибки и ошибки родных. В центре груди словно залёг тяжёлый камушек. Ей хотелось бы услышать от бабушки, что всё не так и плохо, что все в конце концов поговорят, поймут друг друга и помирятся. Но выразить свои чувства не могла. А бабушка уже начала вечерние молитвы. Она их чаще пела. А Аришка и Андрей подпевали тонкими голосами.
Через какое-то время внуки замолчали, засопели, уснули. Но бабушке не спится. Наработалась за день. Гудят ноги, ноет спина, но сна нет. Тихо встаёт, стараясь не разбудить малышей. А, впрочем, их разбудить не так-то просто. Особенно Андрея.
Зажигает лампаду перед иконой и становится на колени.
Икона большая, старинная. Сын Пётр умыкнул её из какого-то монастыря. Отправили его учиться на художника в Москву, вот он оттуда её и привёз своей верующей матери. А когда вырос, возмужал, не раз и не два сам перед иконой топотал, произносил страшные слова, глубоко раня материнское сердце.
– Прости, Пресвятая Матушка Богородица, – вглядывалась в тёмный лик старенькая женщина.
И на неё в ответ смотрели скорбные глаза Царицы Небесной, держащей на руках своего Божественного Сына.
2
Аришка открыла глаза. В комнате ещё было полутемно. Девочка прислушалась. Бабушка с Андреем о чём-то тихо разговаривали. Аришка торопливо поползла с печки. Так можно проспать всё самое интересное.
– Проснулась? – ласково приветствовала её бабушка, – ну садись, попей парного молочка.
Аришка уселась за стол на лавку рядом с братом. У того уже нарисовались над верхней губой белые усы чапаевской формы. Аришке тоже захотелось такие же. Бабушка проворно поставила перед ней кружку.
– Мать нынче в Маковское поехала, – стала рассказывать и внучке последнюю информацию. – Вчера получку получила, так теперича всю там и оставит.
Аришка с Андреем весело переглянулись.
– Мамка вкусненькое купит!
– И книжки с картинками!
– И мороженое, она обещала!
– Бабуш, а когда она приедет?
– Да не скоро, ещё и туда, небось, не доехала.
Бабушка вздохнула, видя легкомысленную радость своих правнуков. Попыталась всё же донести здравую мысль и до их глупых головок.
– Нет, чтобы поберечь деньги. Или на «книжку» положить. Всё целее были бы.
Но Аришке с Андреем такая бережливость не показалась разумной. И они дипломатично промолчали, уставясь в свои кружки, и втайне надеясь, что бабушкина установка не собьёт их весёлую мамку с намеченных целей.