Страница 114 из 196
В 1829 году, готовя к изданию свое собрание, Хвостов внес правку в текст «Послания», затронувшую в том числе две последние строки из процитированного фрагмента («Порядок царствует в Исакьевской, Морской / Все зданья осмотря, я был и за рекой…»[1266]), однако к тому времени двуединая формула возвращенного благоденствия уже превратилась в общее место не только русских, но и французских описаний. См. в мемуарах графини Софии Шуазель-Гуффье, отсутствовавшей в Петербурге 7 ноября 1824 года:
Les sages mesures de l’empereur <…> ne tardèrent point a établir l’ordre et la tranquillité et à faire disparaître jusqu’à la moindre trace d’un malheur aussi imprévu qu’il avait été effrayant[1267]. (Вследствие мудрых мер, принятых императором <…> порядок и спокойствие были незамедлительно восстановлены, и малейшие следы бедствия, столь же непредвиденного, сколь и ужасающего, исчезли).
Еще через два года понятия «порядок» и «спокойствие» были переосмыслены в совершенно иной и не менее драматичной ситуации. 8/16 сентября 1831 года, при получении известия о том, что русская армия штурмом взяла Варшаву (26 августа / 7 сентября 1831 года) и тем самым завершила подавление польского восстания, министр иностранных дел Франции Орас Себестиани выступил с незапланированным заявлением на заседании палаты депутатов. Согласно протокольной записи из парламентского архива[1268] и отчету, появившемуся на следующий день в газете «Le Moniteur», он выразился следующим образом:
Le gouvernement a communiqué tous les renseignements qui lui étaient parvenus sur les événements de la Pologne. <…> …enfin, au moment où l’on écrivait, la tranquillité régnait à Varsovie[1269]. (Правительство составило сводку на основе всех поступивших к нему сведений о событиях в Польше. <…>…наконец, на тот момент, когда к нам писали, в Варшаве царило спокойствие).
Речь министра вызвала шумное неодобрение у значительной части депутатов, которая осуждала политику невмешательства, проводимую кабинетом Казимира Перье, и требовала оказать поддержку Польше в военном противостоянии России. В одной из реплик прозвучало издевательское предложение отказаться от слова «спокойствие» (la tranquillité) в пользу слова «порядок» (l’ordre): оно означает, что «смерть или рабство пришли на смену свободе» (la mort ou la servitude ont peut-être remplacé la liberté)[1270].
Именно это и произошло. В номере газеты «Le Constitutio
Le gouvemement peut vous communiquer tous les renseignements qui lui sont parvenus sur les événements de la Pologne. <…> …enfin, au moment ou l’on écrivait, l’ordre régnait a Varsovie. (Vif mouvements en sens divers. Une voix: «Oui, l’ordre! dites la paix des tombeaux»)[1271] [Правительство может представить все сведения, полученные о событиях в Польше. <…> …наконец, на тот момент, когда к нам писали, в Варшаве царил порядок. (Оживление в разных частях зала. Голос: «Порядок, как же! Скажите лучше — могильная тишина»)], —
а уже спустя три дня появилась знаменитая политическая карикатура Ж. Ж. Гранвиля (казак, беспечно раскуривающий трубку в окружении трупов и на фоне виселиц), озаглавленная «L’Ordre règne à Varsovie»[1272].
Выражение, приписанное французскому министру, вскоре стало крылатым в том смысле, который передает замечание Тацита (Жизнеописание Юлия Агриколы, XXX, 4): «Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant» (Создав пустыню, они говорят, что принесли мир)[1273]. Пушкин, несомненно, известился о нем из французской прессы уже осенью 1831 года, и весьма характерно, что тщательное обследование этого материала позволило Б. В. Томашевскому заключить (причем без обычной ссылки на источники):
…в Палате депутатов <…> министр иностранных дел генерал Себастьяни обессмертил себя словами: «L’ordre règne dans <sic!> Varsovie».[1274]
Таким образом, наряду с торжественно хвостовской темой отвоеванного у стихии Петербурга, в подтекст стиха «В порядок прежний все вошло» вводится тема завоеванной Варшавы, что дает возможность расширить аллюзионный пласт «Медного всадника», связанный с польским восстанием 1830–1831 годов[1275]. В общем же плане можно говорить о регулярно возникающем в «Медном всаднике» эффекте размножения остраняющих друг друга смысловых оттенков, который достигается за счет комбинированной отсылки к нескольким разнокачественным источникам, не обязательно связанным принадлежностью общему литературному или историческому ряду.
Из поздних замыслов Федора Сологуба:
Фрагмент романа «Опостен» (1925–1926)
24 декабря 1927 года В. А. Рождественский извещал Е. А. Архиппова о смерти и похоронах Федора Сологуба (Ф. К. Тетерников, 1863–1927), попутно он сообщал ему подробности о последних днях писателя: «За два дня до смерти его подвели к камину, и он сжег все свои письма, дневники, рукопись оконченного романа, имеющего автобиографический характер»[1276].
Название этого последнего, сожженного, романа осталось неизвестным. Между тем в поздние годы Сологуб, действительно, продолжал интенсивно работать, несмотря на нездоровье и занятость в Союзе писателей (с марта 1924 года он возглавил Ленинградское отделение Союза). В его архиве сохранилось немало набросков незавершенных произведений. О наиболее значительных творческих планах он рассказывал в 1925 году П. Н. Медведеву: «Начал писать роман „Опостен“ (Параллель). Вообще многое начато: „Богдыхан“, переводы, романы „Ариадна“, „Про последний класс“, про Пугачева и др.»[1277].
Из перечисленных замыслов, оставшихся невоплощенными (за исключением некоторых переводов), до нас дошли первая и вторая главы романа «Богдыхан. Эпизоды из романа, который может быть написан» (1918–1922) и первая глава романа «Опостен» (1925–1926)[1278]. В основе этих произведений — идея параллельных миров, ранее получившая художественное оформление в трилогии «Творимая легенда» (1907–1913). К группе поздних утопических проектов со смещенной исторической перспективой можно отнести начатый в 1927 году роман «Индукция»: его первая глава записана в «Тетради последнего лета»[1279], которую Сологуб вел во время предсмертной болезни.
В «Богдыхане» и «Индукции» переключение одного повествовательного плана в другой (переход в параллельный мир) происходит посредством известного художественного приема — погружения героя в продолжительный летаргический сон, как, например, в утопии Э. Беллами «Золотой век» или новелле В. Ирвинга «Рип Ван Винкль»[1280]. Замысел романа «Опостен» восходит к общесимволистской идее «соответствий», которая у позднего Сологуба получила дополнительное — научное обоснование благодаря его увлечению высшей математикой и теорией относительности.
1266
Полное собрание стихотворений графа Хвостова. СПб., 1829. Т. 2. С. 113.
1267
Mémoires historiques sur l’Empereur Alexandre et la cour de la Russie, publiés par Mme la C-sse de Choiseul-Gouffier… Paris, 1829. P. 374. Несколько отличающийся перевод см.: Державный сфинкс… С. 380.
1268
См.: Dutkiewicz J. Francja a Polska w 1831 г. Łódź, 1950. S. 139.
1269
Le Moniteur Universel. 1831. 17 septembre. P. 1601.
1270
Ibid. P. 1604.
1271
Le Constitutio
1272
См.: Kerr D. S. Caricature and French Political Culture, 1830–1848: Charles Philipon and the Illustrated Press. Oxford, 2000. P. 76–78.
1273
Из многих примеров приведем лишь один. В шестой корреспонденции из цикла «Французские дела», опубликованной 29 апреля 1832 г. в «Allgemeine Zeitung», коснувшись недавних беспорядков, Гейне констатировал: «Seitdem ist hier Alles ruhig; l’ordre règne à Paris, würde Horatius Sebastiani sagen. Eine Todtenstille herrscht in ganz Paris». [С тех пор здесь все спокойно; в Париже царит порядок, сказал бы Орас Себастиани. Мертвая тишина царит во всем Париже.] (Heine Н. Historisch-kritische Gesamtausgabe der Werke. Hamburg, 1980. Bd. 12/1. S. 138; Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. [Л.,] 1958. Т. 5. С. 317).
1274
Томашевский Б. Французские дела 1830–1831 гг. // Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово, 1827–1832. Л., 1927. С. 339. Примеч. 2. В формулировке, навязанной заглавием карикатуры Гранвиля, слова Себастиани цитируются и в исторической литературе. См. несовпадающие по установкам работы: Litostański К. Les partages de la Pologne et la lutte pour l’indépendance. Paris, 1918. P. 493; История Польши: В 3 т. М., 1956. Т. 1. С. 549.
1275
См.: Ходасевич В. Колеблемый треножник // Пушкин. Достоевский. Пб., 1921. С. 31; Пумпянский Л. В. О «Медном всаднике», о Петербурге, о его символе [1925] // Пумпянский Л. В. Классическая традиция: собрание трудов по истории русской литературы / Сост. Е. М. Иссерлин, Н. И. Николаева; Вступ. ст., подгот. текста и примеч. Н. И. Николаева. М., 2000. С. 596; Lednicki W. Pushkin’s «Bronze Horseman»: The Story of a Masterpiece. Berkeley; Los Angeles, 1955. P. 14–15, 55.
1276
Письма Всеволода Рождественского о смерти Ф. Сологуба / Предисл., публ. и примеч. М. В. Рождественской // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 427.
1277
Медведев П. Н. Записи бесед с Ф. К. Сологубом (Частное собрание).
1278
Сологуб Ф. 1) Богдыхан. Эпизоды из романа, который может быть написан — ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 56; 2) Опостен — Там же. Ед. хр. 114. Из крупных завершенных переводов этого периода следует отметить поэму провансальского поэта Фредерика Мистраля (1830–1914) «Мирен» (1859), над которой Сологуб работал в 1920-е гг. (перевод не опубликован).
1279
Тетрадь последнего лета со стихами и записями рукою Сологуба (в больнице) — ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 555.
1280
Роман американского писателя и журналиста Эдварда Беллами (1850–1898) «Через сто лет» был хорошо известен в России: в русском переводе книга выходила трижды под разными названиями: «В 2000 году» (1889), «Будущий век» (1899), «Золотой век» (1905); волшебная новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга (1830–1914) «Рип Ван Винкль» (1818) многократно издавалась в русском переводе.