Страница 108 из 196
Элегический топос поклонения погибшему молодому поэту как способ кружкового или поколенческого самоопределения, известный в русской литературе уже с начала XIX века, был чрезвычайно актуален и для раннего русского модернизма. Эти многое начавшие, но мало успевшие молодые люди становились точкой отсчета, а их репутация заслоняла их реальные достижения. Таковыми, по мнению Б. Горнунга, для московских символистов стали Иван Коневской и Юрий Сидоров, а дня его поколения — Максим Кенигсберг[1163]. Кружок Арцыбашева издал сборник памяти В. В. Башкина, чьи «Красные маки» свидетельствовали о разочаровании в литературных кругах нового искусства (Биров-Иванов пишет, «как писались стихи давно, сотни лет назад», и ему не место в «царстве новых людей»[1164]), а москвичи могли похвастаться В. Поляковым и М. Пантюховым. Но более всех запомнился Юрий Сидоров, на фигуре которого — впрочем, скорее посмертно — сошлись чаяния и старших, и младших. Еще при его жизни Брюсов отозвался о нем как о необходимом им человеке, а Андрей Белый указывал, что тот «унес с собой редчайший дар, который делает человека знаменосцем целого поколения»[1165]. Интересно, что пародия Сидорова на Белого, стихотворение «Бродяга», опубликованная Б. Садовским после его смерти, содержит строку «Там пыль пылит и пышет пылом»[1166], которая ассоциируется скорее с Бальмонтом («Чуждый чарам черный челн») или, на худой конец, с Ивановым («Пьяный пламень поле пашет»). Собственно, обе пародии, и на Белого, и на Брюсова, помещенные здесь, направлены против тех, кто приветил Сидорова, и Садовской сделал это явно не случайно, как не случайно поместил и «сатанистское» стихотворение покойного друга. Впрочем, в посмертный сборник Сидорова уже входили тексты, поднимавшие декадентские (брюсовские, сологубовские…) темы знакомой раскованности:
В своих мемуарах Садовской рисует Сидорова в первую очередь как разочарованного в «исканиях», приводя в качестве свидетельств этого письма лета 1908 года[1168]. Сам Садовской, очевидно, находил в этом отражение собственных идей и настроений, недовольство текущей литературой составляет одну из центральных тем его писем к Сидорову: «Прочел первую книжку „Весов“. Кузьминский <так!> рассказ плох, как написанный не на специальную тему. Вне жопы фантазия Кузмина ослабевает. Хороши ругательства Валерия Як<овлевича> по поводу „Белого Камня“» (от 16 марта 1908), или: «Нилендер, по-моему, есть Георгий Чулков в миниатюре, т. е. он — субъект, носящий в себе многие элементы „чулкизма“. В то же время он верный жрец и последователь „вчерашнего дня“» (от 12 сентября 1907 г.)[1169].
Обратной стороной этого недовольства была всегдашняя готовность к переменам. Например, несмотря на то, что к 1908 году репутация Городецкого стала уже устойчивой[1170], идею начать все сначала он никогда не оставлял. Его рецензия на «Песню судьбы» называлась «Первопуток»:
Как нельзя более подходящая аллегория для настоящего момента русской литературы.
Уже можно говорить именно так, не прибавляя еще недавно необходимых эпитетов „декадентсткой“, „модернистской“, „новой“, „молодой“ и т. д. <…> Башня одного из апостолов, слышащего и Бога и народ, поднимает с зимы свой голос над площадью, где у стоячего озера вянет идея народоправства (это, разумеется, про Думу. — Г.О.). Один из первых наследников пушкинской легкости и живости уединяется на глухую станцию творить свое дело в снегах»[1171]. В рецензии на очередную книгу Бальмонта он продолжал в том же духе: «За подъемом русского национального чувства неминуемо должен идти подъем мирового здоровья, жизнеутверждения и жизнерадостности»[1172]. Для того чтобы начать все сначала, а не подхватить начатое другими, место для новой литературы должно быть свободно от дефиниций, а существующие круги необходимо объявить застывшими: «Физиономии отдельных кружков в литературе выяснились, партии определились, общие принципы установлены»[1173].
Эти идеи никуда не исчезают и в 1910-е годы. Например, для В. Пяста в серии статей 1911 года, посвященных истории нового искусства в России, отправной точкой было ощущение его пирровой победы. Ссылаясь на известную лекцию С. А. Венгерова 1909 года «Победители или побежденные», он развивал ее заглавную метафору: «Поворот произведен. Победа есть победа. <…> Ничего, что повсюду кучами лежат тела мистических анархистов, соборных индивидуалистов, мистиков-реалистов, мистиков идеалистов, идеал-реалистов, реалиористов, реалистических символистов, идеалистических символистов, бодлерианцев, импрессионистов, кларистов, сенсеристов, нео-народников»[1174]. Ему вторил критик С. Розенталь: «Мы все знаем. Сидя дома — пережили все мировые трагедии. Все старо, старо. Слышали, знаем. Тот самый читатель, что, трепеща, покупал Каутского и Маркса, не хочет ничего. Читателя раскормили Истиной, он распух…»[1175]. На то, что «невесело вместе нам», жаловался и Н. Русов: «Мы с разведенными руками стоим у какого-то огромного разбитого корыта, унылые и бездеятельные, но больные от этой апатии и, я говорю, с последней надеждой обратились к искусству-религии. <…> Мы разочарованы и обмануты, но чересчур страшно и наше старое русское прозябание <…>. Говорят разные разности о символизме, о реализме, о романтизме. Все как бы приближаются к чему-то. Ищут путей невыразимого. Обманулись на быте, на психологии, на психиатрии»[1176]. Для Пяста стала чрезвычайно важной идея нерегламентированной, нераспределенной по секциям литературы («Поэзия вне групп» — называлась его лекция о футуризме 7 декабря 1913 года), как несколько лет назад это было важно для Н. Пояркова[1177]. В статьях из журнала «Gaudeamus» Пяст демонстративно анализировал О. Мандельштама, В. Каменского, Андрея Белого и Г. Нарбута вместе, причем особо останавливался на вреде модного после «Символизма» Белого стиховедения, так как поэты стали сначала рисовать ритмические схемы, а затем по ним писать[1178]. «Движение души, если хотите, бессмысленно, бессвязно <…>. Без блеска, без формы, без рифмы, без символов, без видимого смысла, в одном неудержном полете чистых слов…» — вторил ему Русов, склонный выставить в качестве нового литературного проекта искания Белого в «Симфониях» или Блока в «Снежной маске»[1179]. Как и Русов, Пяст ждал новой литературной революции, переворота. Именно этим позднее он объяснял свой отход от круга идей Вяч. Иванова и дружбу с И. Кульбиным: Иванов, по его мнению, свернул с большой дороги (радикального) искусства[1180].
1163
Горнунг Б. Поход времени. С. 356–358.
1164
Башкин В. Рассказы. С. 241.
1165
Сидоров Ю. Стихотворения. М., 1910. С. 10.
1166
Садовской Б. Памяти Ю. А. Сидорова // Садовской Б. Ледоход. Пг., 1916. С. 163.
1167
Сидоров Ю. Стихотворения. С. 71–72.
1168
Садовской Б. Памяти Ю. А. Сидорова. С. 159.
1169
РГАЛИ Ф. 464. Оп. 2. Ед. хр. 40. Л. 13, 20 об. Имеется в виду «Решение Анны Мейер» Кузмина и рецензия В. Бакулина «Всем сестрам по серьгам».
1170
См.: «На сцену выходит Городецкий. Кривляется. Поет о почках, кочках и перекочках, о снах и зеленых кусточках. И тоже становится знаменитостью» (Пикард. Писатели и фимиам // Деревенские и городские известия. 1908. № 1, 11 января. С. 1).
1171
Городецкий С. Первопуток // Лебедь. 1908. № 3. С. 35. Ключевое слово, использованное здесь Городецким для описания современной литературной ситуации, лишний раз доказывает его родство с Бальмонтом. Последний в своем поэтическом размышлении на чествование 25-летия его литературной деятельности в 1912 г. использовал ту же метафору: «Неужели четверть века / Что-нибудь / Для такого человека, / Пред которым дальний путь! / О, неправда! Это шутка. / Разве я работник? Нет! / Я лишь сердцем, вне рассудка, / Жил — как птица, как поэт, / Я по снегу первопутка / Разбросал, смеясь, свой след» (Бальмонт К. Д. Стихотворения. Л., 1969. С. 386). Ср. мнение Блока в статье «Рыцарь-монах»: «Есть жуткое в юбилейных днях» (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 448).
1172
Городецкий С. Новая книга Бальмонта и текущий литературный момент // Лебедь. 1909. № 7. С. 45.
1173
Варварчук. О театре // Там же. 1908. № 1. С. 41.
1174
Пяст Вл. Государственный переворот (Лирическая публицистика) // Gaudeamus. 1911. № 10, 31 марта. С. 8.
1175
Розенталь С. Пестрые заметки. I. «О критике и читателе» // Там же. № 5, 24 февраля. С. 13.
1176
Русов Н.Н. О нищем, безумном и боговдохновенном искусстве: Исследование / Предисл. проф. С. А. Котляревского. М., 1910. С. 3, 7.
1177
Ср.: «Поэт просто поэт; он не знает ярлыков, для него чуждо быть мистическим реалистом, мистическим анархистом, он вне школ и партий» (Поярков Н. Молодые искатели // Юность. 1907. № 2–3. С. 12).
1178
Пяст Вл. По поводу последней поэзии // Gaudeamus. 1911. № 4, 17 февраля. С. 8. Свою версию открытия ритма независимо друг от друга Ивановым в «Про-Академии» и Андреем Белым, а также немедленной популярности этого в среде литераторов («Было произнесено слово „пэон“, и слово это стало боевым»), Пяст изложил уже чуть ранее (см.: Пяст Вл. Андрей Белый и поэтическая консерватория // Отклики художественной жизни. 1910. № 3, 28 октября. Стлб. 127).
1179
Русов Я. Н. О нищем, безумном и боговдохновенном искусстве. С. 24–25, 32–33.
1180
Пяст Вл. Встречи. С. 187–188. С. Городецкий также обозначил свою близость к Кульбину, напечатав восхищенный разбор его картины «Солнце» в сборнике «Кульбин» (СПб., 1912). Название его статьи — «Тот, кому дано возмущать воду» — намекало на эпиграф к сборнику «Студия импрессионистов. Книга 1-ая» (1910), редактором которого был Кульбин: «Вы, кому не дано возмущать воду, / Не мутите своей лужи: / Отражение больше лужи. / Чтите ангела купели Силоамской!».