Страница 88 из 146
Они старались сохранять видимость. Они совершали ежедневные прогулки по палубе, развлекали мисс Смит с ее утомительными расспросами, приходили на обед в столовую, трижды в день по часам, изо всех сил стараясь нагулять аппетит.
Он просто неважно себя чувствует», — ответил Рами, когда повар спросил, почему он уже несколько дней не видел профессора Ловелла. Он говорит, что не очень хочет есть — что-то вроде расстройства желудка, — но мы принесем ему что-нибудь поесть позже».
«Он сказал, в чем именно дело? Повар был улыбчивым и общительным человеком; Робин не мог понять, назойлив он или просто дружелюбен.
«О, это целый ряд мелких симптомов», — спокойно соврал Рами. Он жаловался на головную боль, заложенность носа, но в основном это тошнота. У него кружится голова, если он долго стоит, поэтому большую часть дня он проводит в постели. Спит довольно много. Возможно, морская болезнь, хотя по пути сюда у него не было никаких проблем с этим».
«Интересно.» Повар на мгновение потер бороду, затем повернулся на пятках. «Вы ждите здесь.»
Он быстрым шагом вышел из столовой. Они потрясенно смотрели на дверь. Неужели он что-то заподозрил? Он предупредил капитана? Он проверял каюту профессора Ловелла, чтобы подтвердить их историю?
Итак, — пробормотал Рэми, — нам бежать или... ?»
«И куда бежать?» шипела Виктория. «Мы посреди океана!»
Мы могли бы опередить его до каюты Ловелла, возможно...
«Но там ничего нет, мы ничего не можем сделать...»
'shush.» Летти кивнула через плечо. Повар уже возвращался в столовую, держа в одной руке маленький коричневый пакетик.
«Засахаренный имбирь.» Он протянул его Робину. Хорошо помогает при расстройстве желудка. Вы, ученые, всегда забываете принести свой собственный».
Спасибо. Сердце забилось, Робин взял пакетик. Он изо всех сил старался, чтобы его голос был ровным. «Я уверен, он будет очень благодарен».
К счастью, никто из членов экипажа не задавался вопросом о местонахождении профессора Лавелла. Моряки не слишком интересовались повседневными делами ученых, за перевозку которых им платили гроши; они были более чем счастливы делать вид, что их вообще не существует. Мисс Смит была совсем другой. Она, скорее всего, от скуки, отчаянно настойчиво пыталась сделать себя полезной. Она беспрестанно спрашивала о температуре профессора Ловелла, звуках его кашля, цвете и составе его стула. «Я видела свою долю тропических болезней», — сказала она. Что бы у него ни было, я наверняка видела это среди местных жителей. Дайте мне только взглянуть на него, и я его вылечу».
Каким-то образом они убедили ее, что профессор Лавелл одновременно очень заразен и болезненно застенчив. («Он не останется наедине с незамужней женщиной», — торжественно поклялась Летти. Он будет в ярости, если мы вас туда пустим»). Тем не менее, мисс Смит настояла на том, чтобы они присоединились к ней в ежедневной молитве за его здоровье, во время которой Робину потребовалось все его силы, чтобы не срыгнуть от чувства вины.
Дни были ужасно длинными. Время ползло, когда каждая секунда таила в себе ужасную непредвиденную ситуацию, вопрос: выберемся ли мы? Робина постоянно тошнило. Тошнота была совсем не похожа на кипящее беспокойство морской болезни; это была злобная масса вины, грызущая его желудок и когтями впивающаяся в горло, ядовитая тяжесть, от которой было трудно дышать. Попытки расслабиться или отвлечься не помогали; когда он опускал руки и терял бдительность, тошнота усиливалась. Тогда гул в ушах становился все громче и громче, а чернота просачивалась в границы зрения, превращая мир в размытое пятно.
Ведение себя как личность требовало огромной концентрации внимания. Иногда единственное, что он мог сделать, — это не забывать дышать, тяжело и ровно. Ему приходилось мысленно выкрикивать мантру — все хорошо, все хорошо, ты в порядке, они не знают, они думают, что ты просто студент, а он просто болен — но даже эта мантра грозила выйти из-под контроля; стоило ему хоть на секунду ослабить концентрацию, как она превращалась в правду — ты убил его, ты продырявил его грудь, и его кровь на книгах, на твоих руках, скользкая, влажная, теплая...
Он боялся своего подсознания, боялся позволить ему блуждать. Он не мог ни на чем остановиться. Каждая мысль, проходящая через его разум, превращалась в хаотическое нагромождение вины и ужаса, и всегда сходилась к одному и тому же мрачному рефрену:
Я убил своего отца.
Я убил своего отца.
Я убил своего отца.
Он мучительно представлял себе, что может случиться с ними, если их поймают. Он так живо представлял себе эти сцены, что они казались ему воспоминаниями: короткий и проклятый суд, отвратительные взгляды присяжных, кандалы на запястьях и, если не виселица, то долгое, многолюдное, жалкое путешествие в исправительную колонию в Австралии.
Он никак не мог взять в толк, каким действительно мимолетным был момент убийства — не более доли секунды импульсивной ненависти, одной произнесенной фразы, одного броска. В «Аналогах Конфуция» утверждалось, что «sìbùjíshé ", что даже колесница с четырьмя лошадьми не может поймать слово, произнесенное однажды, что сказанное слово безвозвратно. Но это казалось большой уловкой времени. Казалось несправедливым, что столь незначительное действие может иметь столь гулкие последствия. То, что разрушило не только его мир, но и мир Рами, Летти и Виктории, должно было занять, казалось, не меньше минуты; должно было потребовать многократных усилий. Правда убийства имела бы больше смысла, если бы он стоял над телом своего отца с тупым топором, раз за разом обрушивая его на череп и грудь, пока кровь не забрызгала бы лица обоих. Что-то жестокое, что-то продолжительное, настоящее проявление чудовищного намерения.
Но это совсем не описывало того, что произошло. Это не было жестоко. Это не потребовало усилий. Все произошло так быстро, что он даже не успел ничего обдумать. Он вообще не мог вспомнить, как действовал. Мог ли ты задумать убийство, если не помнишь, что хотел его совершить?
Но что это был за вопрос? Какой смысл разбираться, желал он смерти отца или нет, когда его разрушенный труп неопровержимо, необратимо опустился на дно океана?
Ночи были гораздо хуже дней. Дни, по крайней мере, давали возможность временно отвлечься на прогулки на свежем воздухе, на океанские волны и туманные брызги. Ночью, когда он был прикован к гамаку, была только неумолимая темнота. Ночи означали мокрые от пота простыни, озноб и дрожь, и даже не было возможности уединиться, чтобы постонать и покричать вслух. Робин лежал, подтянув колени к груди и приглушая обеими руками свое судорожное дыхание. Когда ему удавалось заснуть, его сны были обрывочными и ужасающе яркими, в них пересматривался каждый эпизод того последнего разговора вплоть до разрушительного финала. Но детали продолжали меняться. Какие последние слова произнес профессор Лавелл? Как он смотрел на Робина? Действительно ли он подошел ближе? Кто двинулся первым? Была ли это самооборона или упреждающий удар? Есть ли разница? Он разрушил собственную память. Бодрствуя и засыпая, он рассматривал один и тот же момент с тысячи разных сторон, пока действительно не перестал понимать, что произошло.
Он хотел, чтобы все мысли прекратились. Он хотел исчезнуть. Ночью черные, бесконечные волны казались утопией, и он хотел только одного — броситься на берег, чтобы океан поглотил его и его вину в своих уничтожающих глубинах. Но это только обречет на гибель других. Как это будет выглядеть: один студент утонул, а их профессор погиб? Никакие оправдания, какими бы изобретательными и правдивыми они ни были, не смогли бы избавить их от этого.
Но если смерть не была вариантом, возможно, наказание все же было. Я должен признаться», — прошептал он Рами однажды бессонной ночью. Это единственный выход, мы должны покончить с этим...
Не будь идиотом», — сказал Рами.
Он в бешенстве выскочил из своего гамака. Я серьезно, я иду к капитану...