Страница 23 из 146
Робин подумал, что это было самое доброе, что кто-либо когда-либо говорил о его иностранном происхождении. И хотя от этой истории у него сжалось нутро — ведь он читал соответствующий отрывок из Геродота и помнил, что египетские мальчики все же были рабами, — он также почувствовал волнение при мысли о том, что, возможно, его непринадлежность не обрекает его на вечное существование на обочине, что, напротив, это делает его особенным.
Затем профессор Плейфейр собрал их вокруг пустого рабочего стола для демонстрации. «Обычные люди думают, что обработка серебра равносильна колдовству». Он засучил рукава до локтей и кричал так, чтобы его было слышно за грохотом. Они думают, что сила слитков заключена в самом серебре, что серебро — это некая магическая субстанция, которая содержит силу изменять мир».
Он открыл левый ящик и достал чистый серебряный слиток. «Они не совсем ошибаются. В серебре действительно есть что-то особенное, что делает его идеальным средством для того, что мы делаем. Мне нравится думать, что оно было благословлено богами — в конце концов, его очищают ртутью, а Меркурий — бог-посланник, не так ли? Меркурий, Гермес. Не связано ли тогда серебро неразрывно с герменевтикой? Но давайте не будем слишком романтичными. Нет, сила слитка кроется в словах. Точнее, в том языковом материале, который слова не в состоянии выразить — в том, что теряется при переходе от одного языка к другому. Серебро ловит то, что потеряно, и воплощает это в жизнь».
Он поднял взгляд и посмотрел на их озадаченные лица. У вас есть вопросы. Не волнуйтесь. Вы начнете работать с серебром только в конце третьего года обучения. До этого у вас будет достаточно времени, чтобы изучить соответствующую теорию. Сейчас главное, чтобы вы понимали масштаб того, чем мы здесь занимаемся». Он потянулся за ручкой для гравировки. «Это, конечно же, наложение заклинаний».
Он начал вырезать слово на одном конце стержня. Я просто покажу вам одно простое. Эффект будет довольно тонким, но посмотрите, почувствуете ли вы его».
Он закончил писать на этом конце, затем поднял прут, чтобы показать им. Хаймлих. По-немецки это означает «тайный» и «скрытный», именно так я переведу это слово на английский. Но Heimlich означает не только секреты. Мы выводим heimlich от протогерманского слова, которое означает «дом». Соедините все эти значения, и что вы получите? Что-то вроде тайного, уединенного чувства, которое вы испытываете, находясь в месте, где вы принадлежите себе, уединенном от внешнего мира».
Пока он говорил, он написал слово " тайный» на обратной стороне полоски. Как только он закончил, серебро начало вибрировать.
«Heimlich,» сказал он. «Clandestine».
Робин снова услышал пение без источника, нечеловеческий голос из ниоткуда.
Мир сдвинулся. Что-то связывало их — какой-то неосязаемый барьер размывал воздух вокруг них, заглушал окружающий шум, создавал ощущение, что они одни на этаже, где, как они знали, толпились ученые. Здесь они были в безопасности. Они были одни. Это была их башня, их убежище*.
Они не были незнакомы с этой магией. Все они и раньше видели, как действует серебро; в Англии этого было не избежать. Но одно дело — знать, что решетки могут работать, что серебряное дело — это просто основа функционирующего, развитого общества. Другое дело — наблюдать собственными глазами, как искажается реальность, как слова улавливают то, что никакими словами не описать, и вызывают физический эффект, которого не должно быть.
Виктория прижала руку ко рту. Летти тяжело дышала. Рами быстро моргал, словно пытаясь сдержать слезы.
И Робин, глядя на все еще дрожащий прут, ясно видел, что все это того стоило. Одиночество, побои, долгие и мучительные часы учебы, глотание языков как горького напитка, чтобы однажды он смог сделать это — все это стоило того.
И последнее, — сказал профессор Плейфейр, провожая их вниз по лестнице. Нам нужно будет взять у вас кровь».
Прошу прощения?» — спросила Летти.
«Ваша кровь. Это не займет много времени». Профессор Плейфейр провел их через холл в небольшую комнату без окон, скрытую за стеллажами, в которой не было ничего, кроме обычного стола и четырех стульев. Он жестом предложил им сесть, а затем подошел к задней стене, где в камне был спрятан ряд ящиков. Он выдвинул верхний ящик, обнаружив в нем стопки и стопки крошечных стеклянных флаконов. На каждой из них было написано имя ученого, чья кровь в ней содержалась.
Это для подопечных, — объяснил профессор Плейфейр. В Бабеле происходит больше попыток ограбления, чем во всех банках Лондона вместе взятых. Двери не пропускают почти никого, но подопечным нужно как-то отличать ученых от злоумышленников. Мы пробовали волосы и ногти, но их слишком легко украсть».
«Воры могут украсть кровь», — сказал Рами.
«Могут, — сказал профессор Плейфейр. Но им придется быть гораздо более решительными в этом деле, не так ли?
Он достал из нижнего ящика горсть шприцев. Поднимите рукава, пожалуйста.
Неохотно, они подняли свои мантии.
«Разве нам не нужна медсестра?» — спросила Виктория.
Не волнуйтесь. Профессор Плейфейр коснулась иглы. Я неплохо разбираюсь в этом. Мне не понадобится много времени, чтобы найти вену. Кто первый?
Робин вызвался сам; он не хотел мучиться в предвкушении, наблюдая за остальными. Следующим был Рами, затем Виктория, а потом Летти. Вся процедура заняла меньше пятнадцати минут, и никто не пострадал, хотя Летти к тому времени, как игла покинула ее руку, тревожно позеленела.
Сытно пообедайте, — сказал ей профессор Плейфейр. Кровавый пудинг хорош, если у них есть».
В ящик добавили четыре новые стеклянные пробирки с этикетками, написанными аккуратным мелким почерком.
Теперь вы — часть башни, — сказал им профессор Плейфейр, закрывая ящики. Теперь башня знает вас».
Рами скорчил гримасу. «Немного жутковато, не так ли?»
Вовсе нет, — сказал профессор Плейфейр. Вы находитесь в месте, где создается магия. Здесь есть все атрибуты современного университета, но в своей основе Бабель не сильно отличается от логова алхимиков древности. Но в отличие от алхимиков, мы действительно выяснили ключ к превращению вещи. Он не в материальной субстанции. Он в имени».
Бабель делил буфет в четырехугольнике Рэдклиффа с несколькими другими гуманитарными факультетами. Еда там была якобы очень вкусной, но она была закрыта до завтрашнего начала занятий, поэтому вместо этого они отправились обратно в колледж как раз к концу обеда. Все горячие блюда закончились, но послеобеденный чай и его атрибуты предлагались до самого ужина. Они нагрузили подносы чашками, чайниками, сахарницами, кувшинами с молоком и булочками, а затем стали перемещаться по длинным деревянным столам в зале, пока не нашли незанятый в углу.
«Значит, ты из Кантона?» — спросила Летти. У нее был очень властный характер, заметил Робин; она задавала все свои вопросы, даже доброжелательные, тоном следователя.
Он только что откусил от булочки; она была сухой и черствой, и ему пришлось сделать глоток чая, прежде чем он смог ответить. Она перевела взгляд на Рами, прежде чем он успел это сделать. «А ты — Мадрас? Бомбей?
«Калькутта», — приятно сказал Рами.
Мой отец служил в Калькутте, — сказала она. Три года, с 1825 по 1828. Возможно, ты видел его здесь».
«Прекрасно», — сказал Рами, намазывая джем на свою лепешку. Возможно, он однажды наставил пистолет на моих сестер».
Робин фыркнул, но Летти покраснела. «Я только говорю, что встречала индусов раньше...
«Я мусульманин
«Ну, я просто говорю...»
И знаете, — теперь Рами энергично намазывал маслом свою лепешку, — это очень раздражает, то, как все хотят приравнять Индию к индуизму. «О, мусульманское правление — это отклонение, вторжение; моголы — просто интервенты, но традиция — это санскрит, это Упанишады». Он поднес булочку ко рту. «Но вы даже не знаете, что означают эти слова, не так ли?»
Они плохо начали. Юмор Рами не всегда действовал на новых знакомых. Его болтливые тирады нужно было воспринимать спокойно, а Летиция Прайс, похоже, была способна на все, кроме этого.