Страница 29 из 86
Ударив одну по лицу, он велел другой подать вазу с фруктами, запретив при этом вставать на ноги. Девушка ползла за вазой на коленях. Наблюдая за издевательствами, Рейн порадовался, что ему досталась адекватная хозяйка.
– Эльмидала, – Гай поднялся с круглой кровати, поставленной между деревьями, дернув за собой поводок. Девушка, прикованная к нему, захрипела от неожиданности. – Пришла поцеловать меня на ночь.
– Тебя и без меня есть кому целовать, – намекнула она на рабынь. – Хочу пожелать тебе, Гай, легкой дороги. Будь мудр и сдержан. И когда-нибудь из тебя получится блестящий император.
– Сама-то веришь в то, что говоришь? – усмехнулся Гай.
– По крайней мере, надеюсь на это.
Принц, бросив серебряный поводок, подошел к Эль. На миг с его лица слетела наигранная улыбка. Он смотрел серьезно с болезненной настороженностью.
– Скажи, что будешь по мне скучать, – попросил он.
– Буду, – она кивнула. Искренне.
– Если я о чем и жалею, Эль, так о том, что отказал тебе тогда. Все могло быть по-другому.
– Но ты бы не был наследником.
– Верно, не был, – глухо согласился он.
Что-то произошло между ними. Рейн умирал от любопытства, но кто ему расскажет?
Гай на удивление легко отпустил Эль, а потом долго смотрел ей вслед. Рейн спиной ощущал его взгляд. И такое желание его разобрало – заслонить госпожу от взора наследника. Аж самому неловко стало от силы этого чувства. Откуда оно взялось?
В покоях все шло по заведенному порядку: раздевание, купание, порошок. И все это при Рейне. Словно он не человек, а предмет обстановки. Это ж сущая пытка! Не выдержав, он ушел под предлогом смены одежды на сухую.
Пока переодевался, решил бежать сегодня же. Довольно с него дворцовых интриг, сложных семейных отношений и полуголых девиц, на которых можно смотреть, но нельзя трогать. Хочется свободы и покоя.
На этот раз он проконтролировал закрытие двери в коридор, подложив монетку, чтобы замок не защелкнулся. Теперь выйти из покоев легче легкого, но Рейн не успел притворить план в жизнь. Из спальни к нему вышла хозяйка. Их ночные встречи превращались в традицию.
– Вы что-то хотели, госпожа? – Рейн изобразил послушание. Даже позу покорности принял.
– Поблагодарить тебя. Ты, верно, сам не знаешь, как много сегодня для меня сделал.
До чего приятный у нее голос! Слушал бы и слушал.
– Я велела поставить тебе койку на веранде. Нечего спать на полу, – сказала, между тем, девушка.
Рейн не поверил услышанному. Это что забота? О рабе?
Наконец, она заметила, что он стоит около двери в коридор. Во взгляде проскользнула тоска. Рейна посетила шальная идея предложить ей бежать с ним. Показалось, она согласится. Куда угодно, с кем угодно лишь бы подальше отсюда. Но ничего такого он вслух, конечно, не сказал.
– И не тревожься насчет жандармов, – произнесла она. – Они тебя не тронут. Я велела отметить тебя как моего телохранителя. Метка позволит тебе касаться меня в исключительных случаях, когда этого требует защита моей жизни.
Рейн так и не придумал, что сказать. Все это здорово, но ему нужно другое. Не хочет он быть рабом. Родился-то вольным.
Не дождавшись ответа, девушка вернулась к себе. Рейн остался один, но вместо того, чтобы думать о побеге, переживал, как она будет без него. Ей придется туго. Все эти стервятники вокруг только и ждут, как бы урвать от нее кусок. Она такая беззащитная. Пропадет одна.
Рейн не знал, почему судьба Эльмидалы его волновала. Она словно околдовала его. Мысли метались от одного полюса к другому. То он готов был бежать немедля, все равно куда, только подальше от дворца и его обитателей. То страстно желал остаться, как будто от этого зависела его жизнь. Словно если он выйдет за пределы дворца, тотчас погибнет.
Так ничего и не решив, он отправился на поиски койки. Куда ему торопиться? Сбежит завтра.
Обещание снять запрет на прикосновения, пусть лишь в исключительных случаях, будоражило воображение. Ему даже хотелось, чтобы на Богиню напали, и он спас ее, попутно невзначай коснувшись. Правда радовался он недолго. Ровно до следующего утра, когда ставили метку. Каленым железом на левом предплечье Рейна выжгли знак солнца. Тошнотворно пахло паленым мясом, от боли темнело в глазах, но он терпел, сцепив зубы.
Еще не отошедшего после клеймения, его заставили произнести клятву верности. Заплетающимся языком, он повторял за жандармом:
– Клянусь, если мне прикажут убить, я убью. Клянусь, если мне прикажут умереть, я умру. Если кто-то захочет навредить Богине, я отрублю ему голову, выдавлю его глаза и выпью его кровь. Когда я на посту, мимо меня не пройдет враг. Отныне я и моя жизнь посвящены Богине.