Страница 51 из 133
Ну не сумасшедшие? Верните им тюрьму народов! Тюрьму надо содержать, а на что ее содержать, когда тут на нормальную сумасшедшую жизнь не хватает?
Побег из фауны
Иван Иванович вырыл во дворе ямку, встал в нее босыми ногами и сверху ноги присыпал землей. Потом раскинул руки, как на утренней зарядке, а на руках растопырил пальцы. Теперь он был похож на дерево.
Иван Иванович решил поменять животный образ жизни на растительный, чтоб получать пищу непосредственно из земли. Зарплату по полгода не платят, цены в магазинах такие, что никакому животному не по карману — кроме, конечно, самых хищных, которые других едят, а магазинными продуктами только закусывают.
Иван Иванович стоял, погрузив ноги в родную землю, и прислушивался: поступает в него пища или не поступает? Когда он был животным, то сразу это определял. Правда, ногами он никогда не ел, разве что по пьянке.
Из дома выбежала жена Верка. Еще издали удивилась, что муж стал какой-то маленький. А когда, приглядевшись, увидела, что он стоит с закопанными ногами, подумала, что он начал постепенно себя хоронить, и подняла крик, граничащий с плачем. Хотя была Верка крепкая женщина и крик у нее никогда не граничил с плачем — разве что с плачем окружающих.
— Ваня! — кричала Верка. — Ты куда от нас собрался, на кого кидаешь родных детей?
Иван Иванович молчал. Ему как дереву положено было молчать и только прислушиваться: поступает в него пища или не поступает? Деревья, может, потому и не разговаривают, что сосредоточены на добывании пищи. И если он за всю жизнь ничего для семьи не добыл, то, может, потому, что чересчур много разговаривал.
Вокруг собирался народ. Из дома выходили соседи, с улицы заходили прохожие. Одни рассматривали поступок Ивана Ивановича как самозакапывание — что-то вроде самосожжения, с той разницей, что при самосожжении человек сам себя сжигает, а при самозакапывании, без внешней помощи ему не обойтись. Некоторые пошли за лопатами.
Ноги мерзли, хотя при еде должно становиться тепло. Но это смотря какая еда, под землей, наверно, не разъешься. Может, деревья для того и присыпают землей, чтоб они не упали от голода.
Криком кричала верная жена Верка. Соседи с лопатами, сообразив, что это не самозакапывание, а обыкновенная растительная забастовка, стали тоже вокруг окапываться в ожидании грядущих растительных битв.
Скульптуртрегер Кобыляко
В краю вечной мерзлоты и бессрочного заключения одному начальнику лагеря пришла счастливая мысль высечь на скале бессмертный образ товарища Сталина.
Богат талантами край вечной мерзлоты. Если по баракам распределять, то наберется барак писателей, барак композиторов и, конечно, барак художников со скульптурным отсеком. Начлаг Кобыляко среди вверенных ему талантов легко нашел мастера резца, освободил его от каторжных работ и даже назначил усиленное питание.
Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, поэт может спокойно вкалывать на лесоповале, но, когда Аполлон потребует, тут уж извините: придется засучить рукава.
И мастер старался. Чуть свет он уже на скале, врубается в гранит, вырывая из него всенародно любимые черты, но придавая им более глубокое и осмысленное содержание. Особая трудность состоит в том, что в каждой каменной глыбе имеются свой Пушкин и свой Дантес, Моцарт и Сальери, Каин и Авель, и как не запутаться среди них, извлекая образ товарища Сталина?
Троцкий ведь тоже там сидит. И Ленин сидит. И каждый ждет своего часа.
Скульптуртрегер Кобыляко в искусстве не очень разбирался, он в нем любил только образ товарища Сталина. И по мере того, как любимый образ проступал из гранита на белый свет, он все чаще наведывался к скале, чтобы отдохнуть, созерцая вождя, от своей тяжелой и неблагодарной работы.
Когда оставалось прорубить всего несколько морщинок, чтобы улыбка вождя стала менее каменной и более человечной, в лагерь внезапно нагрянула инспекция. Начлага отыскали у подножия скалы, где он безмятежно наблюдал, как матерый враг нашего народа лупит топором по светлому лику товарища Сталина.
Арестовали обоих. Хотя мастер был уже один раз арестован, его арестовали во второй раз. Арестованные пытались объяснить, что скульптор не разрушал, а создавал образ великого Сталина, но вскоре оба признались, что работали на иностранную разведку.
На этом бы дело и кончилось, но в центре узнали, что отец народов оказался на Колыме, что было, конечно, результатом заговора. Арестовали инспекцию, лагерную администрацию, а также скульптора, уже дважды арестованного, арестовали в третий раз.
Но тут возник вопрос: что делать со скульптурой? Транспортировать в столицу — можно в дороге повредить, и тогда, чего доброго, загремишь в обратном направлении, а оставить ее на месте — получается, будто вождь народов сослан на Колыму.
Ситуация казалась безвыходной. Но там, на самом верху — не на скале, а на самом верху государства, — тоже не дураки сидят. Какой-то гуманный человек — не то Ворошилов, не то Каганович, а может быть, великий гуманист Молотов — сказал:
— Эти бедняги и без того многого лишены, не будем их лишать светлого образа товарища Сталина.
Чтобы все было ясно, на скале выбили надпись: «Дорогому товарищу Сталину от любящих заключенных».
Но потом сообразили, что в таком случае скульптуру придется везти в Москву, и эту надпись забили, а вместо нее выбили новую: «Дорогим заключенным от любящего товарища Сталина».
Письмо со свободы
Репатриировался на свободу Гнусавый уже месяца с два, но до сих пор не получил статуса свободного человека. А какая свобода без статуса? Без статуса, друг любезный, и самого человека считай что нет. Тут-то и нахлынет на тебя ностальгия, тоска по утраченному, и Гнусавый писал другу Хрипатому в родные покинутые места:
«Живу я, Хрипатый, на свободе. Хорошие места. Однако жизнь трудная, хотя и свободная. Никто тебе бесплатно кусок не сунет, а начнешь кусать, все на чьи-то зубы натыкаешься.
Особенно много нищих. Самых настырных из них называют рэкетирами: прямо берут за горло, пока не подашь. Когда руку протягивают, не поймешь: за подаянием или чтоб взять за горло. Можно, конечно, на это закрывать глаза, но, как говорится, никакая катаракта не спасает от теракта.
И все же те, которые со статусом, быстро в гору идут. Потенциальный талант, выдержанный в режимных условиях. Недавно встретил Гундосого. Вышел он из машины «Мерседес», а из других машин высыпала охрана. Привык ходить под конвоем. Только у нас ему конвой давали бесплатно, а здесь приходится из собственного кармана платить. Правда, карман у него будь здоров, в нем спрячется вся милиция вместе со всей прокуратурой.
Конвоиров здесь называют телохранителями, как кладбищенских сторожей. Оно и правильно, потому что только тело тебе и сохранят, а остальное на твое усмотрение. Так что, Хрипатый, пока ты там, пользуйся бесплатной охраной…»
Гнусавый перестал писать и задумался. Ему представилось, как он сидит на нарах, рядом — Хрипатый, напротив — Косой и Рябой. Они сидят и травят баланду, а потом им приносят баланду — это уже обед. Как в песне поется: «Баланды, полные кефали…» Нет, в песне шаланды. Да и какая в баланде кефаль?
Он улыбнулся воспоминаниям и продолжал:
«Здесь тоже ставят решетки на окнах, как у нас. Только у нас, чтоб не вылезли, а здесь — чтоб не влезли. Такая свобода, Хрипатый: те же решетки, тот же конвой. Только люди другие. Расползаются по свободе, как тараканы, нет у них той близости, что у нас в тюрьме…»
Гнусавый посмотрел вокруг. Вокруг была свобода. Она была большая, но места в ней Гнусавому не было. Затюканный апостол, отставленный от дел, заместо нимба постол на голову надел, как поется в народной песне.