Страница 35 из 159
Кира Платоновна. Мне совсем не к спеху..
Шубин. Идите спокойно домой, отдыхайте… Никого я больше не держу!
Кира Платоновна. Меня сюда никто и не загонял…
Шубин. Да разве я кого загонял?.. Я приглашал. Мы ведь сейчас как поезда стали, носимся друг мимо друга, каждый по своим рельсам… А когда и встречаемся, то лоб в лоб! И катастрофа! А тут знали: есть место, где можно собраться, попеть… Я так понимаю, Кира Платоновна, нельзя с утра до вечера заниматься кранами, батареями, химиями… Штамповка получается, а не человек. Обязательно что-то для души надо! Пение – это ж такая красота! Особенно хор. От всего очищает. Вот ты, к примеру, эгоист, а встал в хор – и не можешь быть эгоистом!.. Думал, поймут! Поворчат, посердятся, а потом и понравится!.. Конечно, на крючке людей держать, может, и неправильно, но, с другой стороны, раз уж в доме не обойтись без недоделок, так уж лучше использовать их себе на благо!.. Не поняли!.. Отпелся!.. И везет же людям, которые с талантом. А я в хор Дома культуры хотел записаться – не взяли. Говорят, слуха нет! И пускай нет! Я же не зарабатывало своим слухом… Вон как в детском саду у вас хорошо! Все поют, все дети… (Запел.) «Мы едем, едем, едем в далекие края, веселые соседи, счастливые друзья!»
Кира Платоновна. Ну-ка, подойдите сюда, Николай Степанович! (Наигрывает ему эту мелодию.) Ля-ля-ля, ля-ля! Попробуйте повторить!
Шубин. Бросьте… Зачем это, Кира Платоновна?
Кира Платоновна. Ля-ля-ля-ля! Я прошу вас, повторите!
Шубин (нерешительно). Ля-ля-ля-ля!
Кира Платоновна. Чуть-чуть повыше!
Шубин. Ля-ля-ля-ля!
Кира Платоновна. И кто вам сказал, что у вас нет слуха?
Шубин. Теперь-то прорезается! Я как с Петром Евгеньевичем позанимался, так сразу почувствовал!
Кира Платоновна. Ля-ля-ля-ля!
Шубин (радостно). Ля-ля-ля-ля!
Открывается дверь, робко входит Сидоров.
Вам что, товарищ?
Сидоров. Извиняюсь, мне ничего! Справочку навести хотел… Вправду хор отменяется?
Шубин. А вам какая разница?
Сидоров. Мне-то, собственно, никакой… Я вообще не из этого дома… Мать у меня здесь живет, в третьей квартире… Ну а я иногда к ней приезжаю… Продукты завезти или просто повидаться… Она иногда звонит: Толя, мол, приезжай… Или я сам звоню: мол, как там дела, мама?.. Вот!
Шубин. Ну и что?
Сидоров. Да ничего… Мать, говорю, у вас живет в третьей квартире, а я к ней приезжаю…
Шубин. Так чего ты хочешь? Потолок обвалился у вас?
Сидоров. Зачем?! Потолок в порядке… Мать живет, говорю, в третьей квартире… Как раз тут, над красным уголком. Когда хор поет, там все слышно…
Шубин. Мешаем, что ли?
Сидоров. Зачем?.. Экий ты непонятливый! Хорошо, говорю, поете! Я из-за вас стал каждую субботу к матери ездить… Сидим слушаем, душа радуется!
Шубин (недоверчиво). Тебе что, делать нечего? Разыгрываешь меня!
Сидоров. Почему? Очень даже хорошо!
Шубин. Что ж тут хорошего? Скрипим, как телега немазаная…
Сидоров. Ну это вам, музыкантам, конечно, виднее… А я вот как простой слушатель скажу: нам нравится.
Шубин. Да что же ты в дверях стоишь, дорогой товарищ?! Входи! Садись! (Кире Платоновне.) Вот! А говорят: для чего поем?! (Сидорову.) Значит, нравится?
Сидоров. Ну а как же? Такое дело!.. Особенно «Ласточка»… Мы ее всегда с братьями пели… Нас три брата! Бас, тенор, а я им, стало быть, на гармошке аккомпанировал!
Шубин. Так где братья? Давай их в наш хор!
Сидоров. Братьев нет. Они еще в войну погибли. Я тоже закрутился, гармошку забросил – сам понимаешь, дела… А тут прихожу к матери, а из-под полу – «Ласточка»! Ну мы с ней растрогались… И вдруг соседка заходит – хор, мол, распустили!
Шубин. Это мы еще посмотрим! Никто никого не распустил… Каникулы просто! Ты сам-то поешь?
Сидоров. Какой там пою… Так, если подголоском…
Шубин. Кира Платоновна!..
Кира Платоновна заиграла.
(Запел.) «Одинок я сижу во садочке!..»
Сидоров (подпевая). Только тучки плывут в вышине!
Шубин и Сидоров (хором).
Шубин и Сидоров поют «Ласточку», громко и если не совсем правильно, то проникновенно, получая от этого огромное удовольствие. В дверях появляется Печников.
Печников. Стоп!! Это невозможно слушать даже с пятого этажа! Что вы орете, как мартовские коты?! Я же просил: не форсировать!.. Все забыли! Все! Давайте с первого куплета!.. И пиано… Кира Платоновна!
Печников взмахнул руками, Кира Платоновна заиграла, Шубин и Сидоров запели. Один за другим стали появляться все хористы, присматриваясь и включаясь в общее пение.
Хор.
Занавес
1973
О бедном гусаре замолвите слово
Киноповесть, написанная совместно с Эльдаром Рязановым
«Это произошло лет сто, а может, и двести назад, так что очевидцев, скорее всего, не осталось… Поэтому никто не сможет упрекнуть нас в недостоверности», – эти слова принадлежали режиссеру, который на ходу давал интервью.
На съемочной площадке, как говорится, «смешались в кучу кони, люди»: шла подготовка к съемкам костюмного фильма. Гример наклеивал актеру лихие гусарские усы. Костюмеры наряжали массовку в одежду горожан давно ушедшего времени. Консультант показывал, как гусары поили из кивера коней. На площадке, окруженный лошадьми, осветительными приборами, тонвагенами и лихтвагенами, стоял вертолет. К нему, заканчивая интервью, направлялся режиссер.
«История, которую мы хотим показать, не опирается на подлинные исторические факты. Она настолько недостоверна, что в нее нельзя не поверить».
Взревели винты. Вздыбились лошади. Гусары схватились за кивера, не давая порывам ветра унести их. Вертолет взмыл в воздух… Остались позади залитые солнцем белые кварталы новостроек. Вертолет пролетал над великолепными пейзажами: реки, перелески, озера, поля. Полилась ностальгическая русская мелодия. Она как бы уводила нас из сегодняшних дней в давно минувшие. И вот перед нашим взором возникли снятые с высоты птичьего полета старинные дворцы, парки и замки. Кусково и Петродворец, Архангельское и Павловск, Марфино и Царское Село.
Продолжает звучать голос за кадром:
«Эта история приключилась в то замечательное время, когда мужчины владели шпагой лучше, чем грамотой, и шли бесстрашно не только в бой, но и под венец; когда женщины умели ценить бескорыстную любовь и вознаграждали ее приданым; когда наряды были такими красивыми, а фигуры – такими стройными, что первое было не стыдно надевать на второе.
Это было время, когда царь обожал свой народ, а народ платил ему тем же и еще многим другим.
Это было время, когда лучшие умы России мыслили, но молчали, поскольку им затыкали рты, а худшие говорили, хотя, между прочим, могли бы и помолчать…
Впрочем, может быть, все было и не совсем так. Если вдуматься, эта история – сказка, слегка приукрашенная правдой, если не вдумываться – тем более…»
По проселочной дороге ехала снятая с вертолета черная карета, запряженная четверкой. Ее сопровождали два конных жандарма.