Страница 83 из 161
— Чертяка шальной! — возмущался с задних саней Максимыч.
Все повторяется, но уже не бывает прежним.
— Правее стегани! — кричал Борзов. — Так их!..
Лошадь галопом ворвалась в село, пронеслась до противоположного края. Крылов яростно надавил на спусковой крючок.
— В самую точку! — Борзов остановил лошадь. — Хозяюшка, воды!
Крылов напился, вытер потный лоб тыльной стороной ладони:
— Ну что — перезимовали?!
— Кончился Лузгин, весь вышел! — смеялся Борзов.
— Чертяка, загонишь кобылу — голову сниму! — ворчал Максимыч, а на лице у него была довольная улыбка. — За мной поедете и чтобы ни гугу, как мыши!
Но и это кончилось. Стремительно побежали дни. Отряд возвратился в Старую Буду. Лошади едва успели отдохнуть с дороги, как начались необычные приготовления к дальнему походу.
Приближался фронт. Немцы отступали, с востока надвигалась Красная Армия.
13
НА ПОВОРОТЕ СУДЬБЫ
В Старой Буде царило оживление. Все чувствовали: наступают особые дни, и радостные, и тревожные. Близился конец оккупации, но и приближались регулярные гитлеровские войска, а их не удержать партизанскими заставами. Над лесным краем нависла смертельная опасность.
Спасение тысяч людей зависело от того, насколько стремительным будет продвижение частей Красной Армии. Партизаны должны были решить две главных задачи: обеспечить безопасность Малой Земли и помочь наступающей Красной Армии.
Часть партизан оставалась на месте, а большой сводный отряд уходил к линии фронта.
Крылов простился с Ольгой.
Лошади неохотно трусили по дороге, словно и им передалась грусть расставания. Старая Буда отдалялась, и фигура Ольги становилась меньше и меньше. Острый взгляд Крылова уже с трудом различал ее вдали среди крохотных фигурок Максимыча, Ивакина, Тони. А вот стена леса заслонила их, и Старая Буда исчезла из вида.
Вел сводный отряд капитан Фоменко, а роту — Силаков. Взводом командовал незнакомый партизан.
На сердце у Крылова было тяжело. Перед глазами стояла Ольга. Ему не ехать бы, остаться в Старой Буде, но он не имел права остаться, а Ольга не имела права ехать с ним, не могла оставить мать и сестер.
Перед отъездом отряда она спросила у Фоменко, вернутся ли партизаны в Старую Буду.
— Не знаю, Оля. Попытаемся вернуться… если можно будет: мы ведь здесь еще нужны.
По дороге на Дмитровск-Льговский отступали немецкие войска. Сводному партизанскому отряду было приказано задержать их.
Оставив в лесу лошадей, партизаны заняли позиции в селе, метрах в двухстах от дороги, и обстреляли гитлеровцев из винтовок и пулеметов. Эта попытка дорого обошлась отряду: через час село было в огне, а партизаны отходили к лесу. Танки и орудия били по ним не переставая.
Фоменко опять посадил людей в сани, и партизаны еще сутки петляли по округе. Этот рейд совсем не был похож на лихие партизанские набеги из Старой Буды: теперь партизан всюду встречал плотный огонь фронтовых частей.
Потом партизаны спешились, и Фоменко в темноте повел их к какому-то неведомому населенному пункту. Шли по бездорожью, по уплотнившемуся от дневных оттепелей снегу, спускались в овраги, брели в чаще леса. Бурлак, шагавший рядом с Крыловым, нес сумку с пулеметными дисками.
— Федя, а что с Ильей?
— Говорят, куда-то с Фоминым уехал.
Крылов завидовал Антипину: тот остался в Старой Буде.
На рассвете вышли, наконец, к цели. Отряд тихо, цепочкой по одному, потянулся лощиной параллельно населенному пункту. Потом Фоменко остановил головную роту, повернул всех к селу. Начали подъем вверх. Снег утрамбовало теплом и заморозками, и ноги не проваливались, почти не оставляли следов.
— Партизаны, впере-ед!
Первая атака, в которой участвовал Крылов. Цепь утрачивала однолинейность, приобретала глубину и надвигалась на избы, откуда навстречу партизанам летели белесые и желтоватые шары. Они вспыхивали и исчезали в мгновенья. Крылов будто со стороны замечал множащиеся темные пятна тел на снегу, и, оттого что он смотрел на себя и на партизан со стороны, ему казалось, что шары не имели никакого отношения к нему самому. Потом партизаны достигли окраины, а с другой стороны, им навстречу, в село входили красноармейцы. Все кричали от радости и возбуждения, Крылова кто-то обнимал, и он кого-то обнимал, понимая, что случилось нечто необыкновенное, праздничное, испытываемое им впервые.
— А где Бурлак? Среди сотен людей в селе Феди не было, а именно его Крылову сейчас надо было увидеть. Вот он, этот момент! Ради него они с Федей сколько всего пережили!
Крылов выбрался из толпы, побежал назад, к окраине, выскочил в поле.
Бурлак лежал на боку.
— Федя!..
— Наши, солдатик?..
— Наши!
Пуля попала Бурлаку в живот.
— Сюда! — позвал Крылов красноармейцев, но они продолжали шагать своим путем. Тогда он побежал к крайней избе, заметил во дворе санки и вернулся с ними в поле. Санки были низкие и широкие, с круто изогнутыми впереди деревянными полозьями — такие делали только в деревне.
— Сейчас, Федя, сейчас…
Он кое-как уложил Бурлака на санки. Ноги в разбитых валенках волочились по снегу.
— Где санпункт? Санпункт! — спрашивал он у бойцов. Они пожимали плечами, неопределенно показывали назад.
— Лобанов! — крикнули наконец. — Иди сюда, партизан ранен!
Устало подошел санитар, мазнул по усам рукавицей:
— Давай в сторону.
Он помог свезти санки с дороги, по которой уже ехали орудийные упряжки, принялся расстегивать у Бурлака одежду.
— Ничего, брат, ничего. Бывает.
Живот у Бурлака был залит кровью. Она проступала сквозь бинты, но санитар продолжал опоясывать тело по буро-красным пятнам.
— Вези туда. Там спросишь, а мне вперед надо.
Крылов повез Бурлака по дороге. Сбоку, в прогале между домами, плотной массой, смешавшись, стояли партизаны и красноармейцы.
-. будем бить, пока на нашей земле не останется ни одного оккупанта! — донеслось до Крылова.
Он вез Бурлака километра два, до следующей деревни. Здесь было тихо. У изб стояли упряжки с противотанковыми орудиями, лошади не спеша похрустывали сено. Навстречу устало шагали пехотинцы, сзади Крылова догоняли и обгоняли легкораненые. Один ковылял рядом, опираясь на винтовку.
— Передохнем, браток, — предложил Крылову. — Спешить некуда, а на тот свет успеется.
Крылов перевел дыхание, смахнул с лица пот. Красноармеец принялся закуривать.
— Я уж третий раз…
У красноармейца было приятное продолговатое лицо, небритые щеки, прямой, хороший взгляд.
— Крылов?! — послышался удивленный голос. — А говорили, ты убит! — с рукой на перевязи, широко улыбаясь, подходил Киреев. — Бурлак? Куда его?
— Наши где?
— Уехали! Тебя Борзов искал!
— Уехали?.. Куда?
— В Старую Буду. Я тоже хотел, Фоменко не взял. Лечись, говорит. Он про тебя спрашивал. Убит, говорят, а никто не видел. Я от Силакова узнал.
— От Силакова?..
— Примета верная, парень, — вмешался красноармеец. — Жить тебе сто лет! Ну, похромали потихоньку, подвода едет!
— Опять ты, Райков? — сказал санитар.
— Он самый, — красноармеец подождал, пока санитары укладывали в сани Бурлака. — Ну, а теперь я рядышком.
— Сверни на прощанье, может, больше не свидимся, — попросил Киреев.
Руки у Крылова дрожали, он рассыпал махорку.
— Опять ты из-за меня остался. — Бурлак открыл глаза.
— Выздоравливай, Федь. Я тебе домой напишу, попрошу, чтобы тебе переслали.
Бурлак слабо пожал ему руку.
— Виноват я перед тобой. Невезучий я.
— Не надо, Федя.
Ездовой развернул лошадь в обратную сторону.
— Но-о! Уснула!..
Крылов стоял на месте и смотрел, как исчезала из вида последняя ниточка, связывающая его с партизанами, со Старой Будой.
Потом он бежал назад, и дорога казалась ему бесконечно длинной.