Страница 2 из 6
«Дорогой батюшка, не ищите меня. Я ушла из дома по своей воле за любимым. Невозможно мне было стать женой Гришки Свиньина, и другого выхода, как сбежать, я не представляла.
С Сергеем мы обвенчались, я его законная жена и буду теперь следовать за ним до самой смерти.
Простите вашу недостойную Наташу и прощайте. Не смею более называться вашей дочерью. Наташа».
Князь вновь и вновь перечитывал письмо, не веря, что такое могла написать его дочь. Затем разжёг камин в большой зале и сжёг письмо и все Наташины вещи, запретив прислуге упоминать при нем даже её имя.
И зажил затворником, никого не принимая и никого не посещая. Год прошел, другой, вновь Рождество на пороге.
друг вечером, в Сочельник, когда прислуга втихаря готовилась встречать светлое Рождество, в запертые ворота громко застучали.
Сонные дворовые псы лениво подали голоса, а в ворота всё колотили и колотили не переставая.
Татьяна кликнула кучера Степана, зажгла масляную лампу и, накинув шерстяную шаль на плечи, поспешила к воротам. Степан молча следовал за нею, сжимая в руке огромный топор.
«Кого там черти принесли, – ворчала ключница, – к добру али к худу?» Стучать перестали.
Степан отодвинул здоровенный засов и приоткрыл ворота.
Татьяна приподняла лампу вверх и опасливо заглянула в щель. За воротами, запряжённая в розвальни, переминалась с ноги на ногу тощая лошадёнка. «Да кого ж это принесло в такое время?» – вновь подумалось ключница, – и тут из темноты на свет шагнула высокая женская фигура.
– К барину веди! – властно приказала женщина.
И Татьяна, наконец, узнала ту, что явилась в неурочный час: перед ней стояла Ульяна, которую иначе, как Улька-ведьма промеж себя крестьяне и не называли.
– Да ты совсем ума лишилась, – ключница раскрылилась, стараясь не впустить незваную гостью.
Но та лишь плечом шевельнула, и Татьяна как пушинка отлетела в сторону. А Степан сам отступил в сторону, пропуская ведьму и боязливо крестясь ей в след. А Ульяна, не оглядываясь, направилась прямо к парадному входу.
– Танька, – Степан помог ключнице выбраться из сугроба, – кажись, дитё у ведьмы на руках пищит.
– Да свят с тобой, какое дитё? Откуда? Показалось тебе.
– Нет, неспроста Ульяна явилась, ох, неспроста.
И к барину пошла прямой наводкой.
Чует моё сердце, случилось что-то. Дай фонарь, пойду к барину в покои, да сама погляжу, может, помощь ему какая нужна.
Ключница решительно пошла по дорожке к парадному входу. Степан, тяжело вздохнув, поплёлся вслед за ней.
Ульяна тем временем нисколько не плутая шла по неосвещённым коридорам барского дома.
Впереди забрезжил теплый свет: в спальне барина тлели угли в камине и горели свечи в подсвечниках. На столе стояли нетронутые праздничные блюда. Барин говел до первой звезды.
Сам Василий Петрович сидел в мягком кресле подле камина и что-то читал, водя пальцем по строкам.
Ульяна вошла в барские покои и остановилась, кулёк в её руках зашевелился, и из него послышался жалобный детский плач.
Князь Василий удивлённо смотрел на гостью, не узнавая сначала, затем приподнялся и прерывающимся голосом произнёс:
– Уля, неужто это ты? Как ты здесь? Зачем?
Василий Петрович в волнении отложил открытую книгу на столик, стало видно, что это Библия, в дорогом переплёте и с золотым тиснением на обложке. В нерешительности он встал посреди комнаты, не смея подойти к странной гостье. Она сама подошла к нему и протянула пищащий сверток.
– Возьми.
Князь машинально взял протянутый кулёк и отогнул краешек: на него глянули бледно-голубые глазки младенца, полные слёз.
Крошечные розовые губки кривились в плаче, открывая беззубые дёсна. Что-то кольнуло в груди у Василия Петровича, что-то давно забытое:
– Наташа… – прошептал он потрясённо, глядя на младенца.
– Приди в себя, Вася, не Наташа это, а дочь её новорожденная. Нет у неё ещё имени.
Но князь как будто и не слышал, счастливыми глазами он смотрел на ребёнка и бормотал:
– Наташа, моя Наташа вернулась.
Подняв вверх лампу, в покои вошла ключница и остолбенела, глядя на князя. Степан молчаливой статуей замер сзади.
– Что замерли? – устало спросила ведьма у ключницы. – Ребёнка перепеленать и покормить надо.
– А где же мать её? – отмерла Татьяна.
Ульяна не ответила. Она молча смотрела на князя Василия, который забыв обо всём на свете, с блаженной улыбкой качал ребёнка, что-то нежно бормоча. Затем Ульяна вздохнула.
– За мной идите. Да дворню зовите. Там они, в санях. И Наташа, и муж её. Оба мертвые.
Ключница ахнула, прикрыв рот, а потом толкнула кучера:
– Что стоишь? Или не слышишь? Заводи лошадь во двор. И дворню собирай, видишь, барин занят.
Но Василий Петрович вдруг передал малышку Татьяне, а сам поспешил за Степаном. Ульяна неслышной тенью скользнула следом.
***
Мертвую Наташу внесли в дом и уложили на лавку. На Сергея князь даже не взглянул, будто это был не человек, а дохлый пёс, и, сгорбившись, пошёл в дом.
Перед мёртвой дочерью князь Василий опустился на колени и, взяв её руку, стал всматриваться в бледное лицо, словно ожидая, что покойница откроет глаза и посмотрит на него.
Дворня молча стояла позади, кто-то из женщин тихо плакал.
– Как она умерла? – охрипшим голосом спросил князь у Ульяны.
– Да казаки их подстрелили,– буднично ответила та. Обложили банду Игнашки Косого казачки по царскому указу, кого на смерть изрубили, кого в плен взяли. Самого атамана, говорят, в цепях в столицу повезли. А Наташу Сергей сумел на лошади вывезти, она от страха рожать прежде времени начала. Не догнали их казачки верховые, а пуля шальная догнала. Одна на двоих им досталась, навылет прошла.
Не знаю, как живыми до меня добрались. Пёс мой, Серый, зарычал, залаял, чужого почуял. Выглянула в окно – а они вдвоем в седле, еле держатся.
Полушалок накинула, выскочила на улицу – Наташа мне прямо на руки упала.
А этот, – Ульяна кивнула на окно, – хрипит: «Спаси мою жену и моего нерождённого ребёнка».
Тут только я поняла, что вот-вот дитя родится. Подхватила роженицу и в избу кое-как затащила.
Раздела, а на груди рана, крови много вытекло уже. И ребёнок на подходе. Едва успела девочку принять на руки. Хорошая девочка, крепенькая, здоровенькая. Пуповинку завязала и обрезала, обмыла дитё и в чистую тряпицу завернула.
Уж после этого к роженице повернулась. А она уж отходит. Шепчет: «Дочку батюшке моему свезите, пусть Марфой назовёт, как маменьку мою. И пусть простит меня, если сможет. Хоть недолго, но я счастлива была». Хотела я её отваром напоить, что кровь останавливает и боль уменьшает, Наташа руку мою с чашкой оттолкнула. «Не надо мне уже ничего, прощайте, Серёжа меня ждет».
Упала рука её, и душа отлетела. Я тут про супруга ее вспомнила, снова во двор выскочила. А Сергей уж заледенел весь. Видно, сразу помер, как я Наташу в избу затащила. Через неё и держался из последних сил, а как довёз – так и преставился.
Запрягла я лошадку свою старую в розвальни. Кобылка, на которой Сергей жену привёз, еле живая была, от усталости на колени упала. Я в стойло её завела, хорошая лошадка, добрая. Жаль, если издохнет на морозе. Мертвых в розвальни затащила, дитё укутала – да к вам в усадьбу и двинулась. Хоть и обижена я тобой, Василий Петрович, а всё же не чужая мне Наташа была. И дочка её тоже родная кровиночка.
Поднял князь на Ульяну глаза, полные слёз:
– Полно тебе, Уля, все в прошлом. Нет больше ни Марфы, ни Наташи. Обязан я теперь тебе по гроб за то, что внучке моей помогла народиться, и Наташину последнюю минутку скрасила.
Крестить буду маленькую после похорон… Будь ей крёстной.
Засмеялась Ульяна.
– Нельзя мне, ты ж знаешь. Другим богам я теперь молюсь. Но за приглашение – спасибо.
Ульяна поплотнее закрутила шаль.
– Пойду, я здесь больше не нужна, – и вышла неспешно. Скрипнули ворота на морозе, застучали копыта по мёрзлой дороге, и стихло всё.