Страница 4 из 10
В начале пятого часа дня в столовую вошел С. В. Рубахин. Весь коллектив возглавляемого еще им предприятия собрался за накрытыми столами.
Соломон Венедиктович был краток:
– Дорогие коллеги! Сегодня вы приняли мужественное и верное решение. Вы надеетесь, а я уверен, что все плохое останется у нас позади, а впереди будет только хорошее. Желаю всем на новом поприще успешной работы, результатом которой станет наше общее процветание. Не знаю, как вы, друзья, а я уже просто задолбался работать на дядю чужого.
Все дружно поддержали директора.
– Хочется спокойно жить и трудиться. Хочется счастья семье и России!
По бурным аплодисментам, переходящим в овации, седовласые ветераны производства вспомнили длинные пустые речи густобрового, как Рубахин, Леонида Ильича и прослезились. Выпили, целоваться полезли. Соломон Венедиктович чуть не пал жертвой своей популярности….
Вокруг Константина сбилась малолюдная непьющая компания. Обсуждали пафосную речь директора, соревнуясь в острословии. Нина Львовна доверительно склонилась к Инночкину, предоставляя ему великолепную возможность заглянуть в вырез ее платья:
– Давайте поговорим о чем-нибудь приятном! Например, о том, кто как планирует провести отгулы.
Костя демонстративно отвел глаза в сторону:
– Ну, у меня-то отгулов не будет.
– У вас-то понятно, а у других?
– Поеду к теще в деревню. Лес рядом, речка, сугробы – сказка! А воздух какой!
– Я буду дома сидеть. Балбесами своими займусь – оболтусами растут.
– Так, оболтусы или балбесы?
– Какая разница!
– А для меня понятия отдых и планы несовместимы – доверюсь судьбе…
Полностью дошедшая до кондиции основная масса сотрудников понукала выпить:
– Кто родился в ноябре, вставай, вставай, вставай…
– Ну, мне пора, – засобирался Инночкин. – Кажется, оргия начинается.
Но не успел уйти без скандала – уже у дверей тормознул его изрядно «уставший» Рылин и погнал с места в карьер:
– Что за херню вы затеваете с Рубахиным?
Рылин-мурылин, – машинально срифмовал про себя Костя, внимательно разглядывая пьяного инженера (ну, правильнее-то главного, но не сейчас) и прикидывая, кто тот по жизни – чудак на букву «м» или просто контуженный.
– А он разве не толково объяснил?
– Получается: вы с директором умные, а остальные не очень? Но я вам не мальчишка, чтобы мною крутить! Или думаешь, что ты здесь самый крутой?! Так я таких об колено башкой…
Чудак на букву “м”, без вариантов, – определился Инночкин.
Рылин сознательно шел на конфликт. Как человек неглупый, догадывался, что неспроста Рубахин затеял возню – в буржуи собрался. Но Соломошка ему не по зубам, а вот эта его конечность правая… Больше всего ему хотелось подраться с Инночкиным прямо здесь и сейчас – при всем честном народе. С нанесением друг другу телесных повреждений легкой и средней тяжести. С привлечением милиции и судебно-медицинской экспертизы. Вот будет знатный шухер, который собьет спесь с этого выжиги из снабжения и поднимет его (Рылина) в глазах директора. А может быть, и сорвет массовый уход людей от финнов, у которых Рылину больше светило. Он так думал.
А Костя иначе. Косте стало ясно, что спокойного разговора не получится. Можно было утащить буйного молодца в туалет и макнуть головой, куда следует, но как-то не хотелось связываться. Опять же – зима на дворе, в коридорах ощутимо сквозит, он же, бедолага, простудится.
Был и другой способ – пожестче. Пара хороших ударов сбивала пьяную удаль не хуже холодного душа. Но Рылин еще не перешел той грани, после которой у Кости начинали чесаться кулаки. Не вдаваясь в детали и уточнения, Инночкин сообщил главному инженеру о своем желании попрактиковаться в хирургии:
– Еще пару слов таким тоном, и я натяну тебе глаз на жопу да заставлю моргать.
Может быть, и удалась эта уникальная операция, но ей помешали.
Атакованный грудь в грудь Н. Л. Шулленберг Рылин хрюкнул и вмялся в стену. В этой позе ослаб, улыбнулся клинически, а отпущенный на свободу, походкой подзагулявшего матроса поплелся к столам в поисках свободного стула.
– Я так и знала, что все закончится скандалом, – сказала Нина Львовна, догнав Инночкина в коридоре. – Как с ними Соломон Венедиктович управляется? Воистину тяжела шапка Мономаха!
Негаданный наследник великого князя добросовестно отдувался.
На пиру-то, как в бане – все равны. Да ему не впервой!
– Командир! – вопил какой-то мужик, наваливаясь на стол. – Дай я тебя поцелую.
Соломон Венедиктович погрозил ему пальцем.
– А с чухонцами целоваться в лом?
– Так-то оно так, но если по правде, то совсем и не эдак, – закатал губы ремонтник.
Хорошее выражение, надо будет запомнить, – подумал Рубахин и крылато добавил к портрету рабочего. – Гвозди бы делать из этих людей – не было б в мире тупее гвоздей!
От сухощавого старичка, подсевшего с боку, так и веяло праведным гневом.
Что-то тут не так, – почувствовал Соломон Венедиктович и напрягся. – Какой-то «перенапряженный» дед.
– Если помните, меня зовут Каблуков Петр Петрович. Да разве ж всех упомнишь! Вон у вас сколько народу.
– А меня Сема Рубахин.
– Я знаю. Если позволите, начну издалеча.
– Надеюсь не со времен закладки первого камня в фундамент ЧТЗ?
– Мой отец погиб на финской войне.
– Ага! Начинаю догадываться…
– Ни в жисть не угадаете. Я этих финнов жду, не дождусь – у меня для них бомба припасена. Вспомнят, сволочи, Петра Каблукова! Обоих нас с батей вспомнят.
Петр Петрович потряс в воздухе кулаком и умолк.
– А от меня-то чего вы хотите? – спросил Рубахин.
– Ничего особенного. Просто прошу оставить в охранниках здесь и принять в новое предприятие.
– В качестве…
– Ну, скажем, подрывника-диверсанта.
– Ага! – Рубахин отстранился от говорившего и окинул его внимательным взглядом на предмет адекватности и вменяемости.
– В случае трагической гибели оклад мой прошу выдавать жене – Каблуковой Марии Тихоновне, – старик даже всхлипнул.
Если вдуматься, подумал Рубахин, то дед молодец – настоящий патриот-партизан!
Подскочил Барашкин, глаза закатил:
– Шеф! Шеф! Такое событие. Кино и цирк в одном флаконе!
Рубахин от деда улизнул:
– Пойдем в коридор, курнем – расскажешь.
Барашкин поведал:
– Мне сейчас с ЧеГРЭСа приятель звонил. Появился у них в офисе какой-то мужик, представился инспектором по кадрам из «Фортуны». Кто-то его там узнал, подтвердил – действительно, бывший кадровик из «Челябэнерго». Ну, тоси-боси, намекает – любую должность за наличку у финнов. Посыпались баксы. Он их собрал, списки составил кандидатов в руководители и укатил. Как оказалось, с концами пропал. А сегодня из «Фортуны» письмо пришло – экзаменация всего без исключения поголовья на профпригодность. Теперь эти лопухи – по три соискателя на одно место – бьются в истерике: и деньги мошеннику впарили, и переаттестации не избежали.
– Нет героя без геморроя! – улыбнулся директор. – Если б тебя искушали, Абрамыч, какую себе должность купил?
– Хватит с меня одного искушения, – помрачнел замдиректора по производству.
Рубахин понял о чем он. По административному положению Мустафа Абрамович является первым замом, но фактически право подписи финансовых документов в отсутствии директора у его заместителя по снабжению. И оклад у Инночкина гораздо больше.
Люди бывают разные – худые и толстые, вредные и не очень, скупые и щедрые, доверчивые и подозрительные, храбрые и трусливые, работящие и ленивые, раскованные и комплектующие… Желающие могут продолжить перечень до бесконечности.
Вредные, скандальные и чересчур дотошные работники не нравились Рубахину патологически. Собственно говоря, все перечисленные категории мало кому из руководителей нравятся. Скорее всего – не нравятся никому. Но у Соломона Венедиктовича была своя метода по выявлению таковых с последующим устранением. Для того он и «опускался» до пьянства в своем коллективе – когда подчиненный вдрыбаган и интересуется у начальника: «Ты меня уважаешь?».