Страница 45 из 79
Вот почему я люблю Париж искренней любовью. Он позволяет мне встать на перекрестке всех этих жизней и мельком их соединять. Иногда я пою на ходу. Всегда в движении: вот что питает голос. Шаг за шагом, я позволяю человеческому потоку уносить себя и начинаю тихонько петь.
Большинство слышит меня, не слушая, и все же, когда они продолжают свой путь, их шаг становится легче. Бездомному бродяге, сгорбившемуся у подножия стены и невидяще смотрящему в пространство, я дарю отрывок песни вместе с адресом. История жизни, из которой он взят, чужая, но в ней горит маленький огонек надежды. Сам того не осознавая, он распрямляется еще до того, как стихает мой голос. Двум влюбленным, которые друг другу еще не признались, но надеются на ответные чувства, не решаясь в это поверить, я напеваю отрывки из их собственных историй. Они улыбаются, когда я прохожу мимо, сами не зная почему. Сегодня один из них найдет в себе смелость открыть свое сердце другому.
Я — это тот малый, который бродит посреди них и которого все слышат, не видя. Я опираюсь на пережитое одними, чтобы залечивать раны других. И заодно свои тоже. Старик говорил мне об этом умиротворении, которое охватывает нас, когда мы позволяем голосу возвыситься в нас и утишить пламя. Он рассказал мне, что есть два способа пользоваться этим голосом: уничтожать или целить. Что первый поглотит меня. Что второй заставит меня расти. Но что они были, по сути, двумя сторонами одной медали.
Еще он сказал мне, что неизбежности не существует. Что мне не обязательно сопротивляться. Когда меня питают их истории, а я предлагаю им в обмен песню, я чувствую в душе спокойствие. В пятнадцать лет я даже не верил, что такое возможно.
Наима
Я его не таким представляла, великий город. Маленькие улочки, заброшенные ночные набережные, босяки на углах улиц. Я воображала, что все это должно быть грандиознее, как на фото в школьных учебниках. А на самом деле везде грязно, и я еще не видела памятников вблизи. Я спросила Асму, сможем ли мы сходить посмотреть на Нотр-Дам, она ответила: «Зачем?»
Париж, я всегда раньше о нем мечтала. В книгах или кинофильмах это такое место, где ты правда можешь кем-то стать, сделать что-нибудь такое со своей жизнью. Приключения, они редко случаются в богом забытых захолустьях.
Когда я была маленькая, брат подарил мне пластиковую Эйфелеву башню. Он привез ее из поездки с классом. Я поставила ее на полку, как талисман. Вечерами я смотрела на нее и обещала себе, что однажды приеду сюда.
Я захватила ее с собой в рюкзаке, когда сбегала из отцовского дома. Она напоминает мне о брате и всех тех мечтах, которые ко мне приходили в моей спальне. Задним числом я их нахожу немножко дурацкими. Но мне бы очень хотелось пойти и посмотреть на Башню в живую. Брат говорил мне, что они всем классом поднимались на нее и видели весь Париж. Чувствуешь себя птицей, которая странствует где угодно, и никакие стены ее не сдерживают.
Но Асма не хочет меня отпускать. Не думаю, что она понимает, почему меня так туда тянет.
— Мы пришли сюда, потому что именно тут интереснее всего, — сказала она мне. — И больше мест, где можно спрятаться. Здесь мы будем королевами. Послушай, как поет для нас город.
В Париже пульс супер-сильный. Это первое, что меня поразило, когда мы выбрались сюда. Вибрация мира, словно каждое здание, каждая улица, каждый парк шептали мне на ухо. Париж течет по моим венам. Париж поет под моей кожей. Я не уверена, то ли я себя чувствую супер-могучей, то ли немного всем этим раздавленной. Все эти люди, эти скрещивающиеся потоки, я чувствую, как они вибрируют в моих косточках. И от этого у меня голова кружится.
А потом, тут Сена. Это просто старая грязная река, совсем не такая величественная, как я себе представляла. Если не считать, что она излучает невероятную энергию. Ощущение великого спокойствия, силы, как будто вода говорила со мной. Я чувствую это каждый раз, когда к ней приближаюсь. Что мне пока что больше нравится — это приходить на мосты. Я останавливаюсь посередине, разглядываю город вокруг, вижу, как проходят мимо люди, и чувствую, как все эти потоки идут сквозь меня. Когда я стою возле Сены, все люди становятся моей частью.
От Асмы, наоборот, от самой при контакте с толпой исходит что-то, и такое, что меня немного пугает. Она становится еще напряженнее, чем обычно. Раз, когда мы шли по мосту, она остановила меня и тихо мне сказала:
— Погляди на них, на всех этих муравьев. Как следует погляди на них и напомни себе, что ты в сто раз их сильнее. Город говорит для тебя, с тобой. Они не умеют слушать. Они ходят по миру туда-сюда каждый день, не понимая происходящего. Но ты — как я, — ты будешь не такой.
Я всегда делаю вид, что соглашаюсь, но на самом деле я не знаю. Иногда я задаю себе вопрос, чувствую ли себя действительно изменившейся. У меня ощущение, что я уже несколько месяцев как удрала из отцова дома; а ведь прошло меньше недели. Все должны гадать, куда я делась.
Прямо все? Хм. Никто такого поворота не ожидал. В колледже преподы замечали только ботанов и тех, кто устраивал бардак. Если ты недостаточно смышленый, чтобы их заинтересовать, или не настолько раздражаешь, чтобы мешать им вести урок, ты растворяешься в некой серой зоне посреди класса.
Когда это произошло — с моим отцом — никто не заметил, что что-то стряслось. Хотя я сама пугалась в зеркале от собственной бледности и дико жесткого взгляда. Я себя чувствовала как здоровенный ком еле сдерживающейся злобы, такой плотно скатанный, что сам по себе не рассосется. Я просыпалась утром со сжатыми кулаками. По вечерам я часами лежала, боясь заснуть. Я даже не могла запереться: отец забрал ключ. Мне казалось, что я его слышу даже тогда, когда его рядом не было. Я просыпалась с мыслью, что обнаружу его здесь, в спальне.
Это случилось только раз, с моим отцом. Всего лишь раз. Но я так испугалась, что это повторится. Как они этого могли не увидеть?
В последние дни там, в колледже, мне все страстно хотелось крушить. Залезть на стол и вопить, чтобы кто-то наконец посмотрел на меня, выслушал меня, чтобы выбраться из этой серой зоны, мне, маленькой Наиме, которая никогда не гнала волну и никого не интересовала. Я умирала от желания так сделать, только все задавила. О чем и кому бы я рассказала? У меня больше не осталось подруг; те, что были с детства, слишком сильно изменились. Пацаны в классе похохотали бы и разболтали бы об этом на весь колледж. А отец тогда сказал бы, что я вру, и все бы поверили именно ему.
Так что я смолчала. Но через несколько дней я собрала свой рюкзачок. Я запихала туда шмотки, хлеба, сыра, печенья. Я утащила несколько банкнот из его бумажника, пока он спал. Я надела толстовку, которую принес мне брат со своего первого хип-хоп-концерта. Мне нравилось в нее одеваться. Она была как вторая кожа, крепче, чем настоящая.
Я ушла до того, как он проснулся. Никакого другого выхода я не видела. Мой брат, он бы меня выслушал. Я чувствовала себя такой всеми забытой с тех пор, как он ушел из дома.
Того, что произошло с моим отцом, ни за что бы не случилось, пока в доме был мой брат. Он ушел и оставил меня совсем одну. Но если бы я добралась до него, то была бы в безопасности. Сначала будет нужно доехать до Парижа, а потом сесть на поезд до Ренна.
Я прихватила две кофты и свой большой шерстяной шарф. Но я не ожидала, что будет так холодно. Особенно ночью. Из-за холода я чуть не попалась. На второй день, проходя мимо рынка, остановилась на запах горячих блинов. Я проглотила пару, никогда не ела ничего вкуснее, но чтобы согреться — их не хватило. Я продрогла до мозга костей, и начала понимать, что это означает. Я забыла взять перчатки. Сколько я ни дышала на пальцы, их все равно жгло.
Я прошла мимо прилавка, где продавали носки, шапки и пары шерстяных перчаток. Выждала момента, когда никто не смотрел, и хотела слямзить одну пару.
Я оказалась недостаточно быстрой. Тот парень сцапал меня сзади. Я думала, он меня задушит моим же шарфом. Он обозвал меня мразью, выкрутил мне руку, чтобы я бросила перчатки. Я ожесточенно отбивалась, только это было бесполезно. Он мне делал все больнее и больнее.