Страница 17 из 21
Только Аамон со своими серебряными, как две луны в ночи, глазами по-прежнему был со мной как в тот день, когда мне подарил его дедушка. Его глаза казались неким связующим звеном – обещанием, что я всё ещё могу отыскать тот мир.
Отыскать магию.
«Почему ты сбежал?»
Люди говорили, у меня есть всё: любящая семья, светлое будущее, идеальная жизнь. Когда я просил новую игрушку, я её получал; когда я стал старше и попросил машину, я её получил. Дорогую. Машину, какой достоин лишь сын лучшего адвоката в городе. «Я люблю тебя, Мир, – сказал отец, протягивая мне ключи. – Ты заставишь меня собой гордиться». Отец меня любил, он сам так говорил. И я должен был любить его в ответ. Я восхищался им, боялся его, боготворил, но… Одного слова не хватало.
«Почему ты сбежал?»
Отец давал мне всё, о чём я просил. Он меня вырастил, платил за мою еду и одежду, и каждое путешествие на каникулах. Хотя моя мать и умерла, не успев подержать меня на руках, хотя ему и пришлось заботиться обо мне, учась и работая в юном возрасте, хотя у него теперь была другая жена и другой ребёнок. Он меня не бросил. Меньшее, что я мог сделать, это заставить его мной гордиться. По крайней мере, так говорили взрослые.
И всё же у меня никогда не получалось. Его улыбка исчезала, как только люди отворачивались, а его похвала никогда не была адресована мне. Когда я выиграл медаль в школьных соревнованиях по плаванию, этого было недостаточно. Когда стал старостой класса, этого было недостаточно. Когда поступил в университет на юридический факультет, как когда-то и он, этого было недостаточно.
Отец знал, как устроена жизнь, а я был мечтателем, неспособным на успех. Я выиграл серебряную медаль, а не золотую; староста класса – не староста школы; а если тебя не хвалят за идеально сданные вступительные экзамены, чем тут гордиться?
Все ждали от меня большего, а я всех подводил. Я по-прежнему не был лучшим, по-прежнему недостаточно старался. Не для отца.
Я сбежал.
Проведя два дня скитаясь по улицам, я вернулся домой, лишь когда полицейский нашёл меня спящим на скамейке в парке.
– Думаешь, это смешно? – спросил тогда отец. Он никогда на меня не кричал, его голос был тихим и ровным, и я не мог предугадать, что случится дальше. – Мне пришлось унижаться, звонить другу в полицию и просить тебя найти. Вот, значит, как ты счастлив? Я работаю день и ночь, чтобы у тебя была кровать, а не скамейка. Если бы не я, мы бы до сих пор жили, как жил я в твоём возрасте, считая копейки, чтобы купить хлеб. – Пряжка его ремня сверкала ярко в тот день. – Если ты не понимаешь, я тебе помогу.
Так ярко.
Отец знал, как устроена жизнь, как быть успешным, уважаемым и незаменимым. Как быть лучшим. И если я недостаточно старался, он знал, как мне помочь. Потому что любил меня.
Его ремень всегда будет напоминать мне об этом.
– Я могу быть идеальным, Ади, – кисло улыбаюсь я, когда мы подходим к его припаркованной у рощи машине.
Симпатичная физиономия Аделарда скептически морщится:
– И как же?
– Я знаю тайну. – Мой взгляд устремляется к тропинке между деревьями, к Ярославе, шагающей следом за нами. – Не обязательно быть кем-то особенным. Нужно лишь сделать так, чтобы люди поверили в особенную сказку о тебе.
11. Ярослава
Пока мы ждём Нилама и его морокс, возвращаемся в квартиру Мира. Аделард тут же уходит, а Мир запирается в своей комнате, ничего не говоря. Только Лав готова поболтать, но запах того, что она пытается испечь, скоро выгоняет меня из кухни. Я распахиваю окно в своей спальне, чтобы отделаться от аромата подгоревшего теста и, отворачиваясь от штор, случайно замечаю блеск зеркала в латунной раме в углу.
Всё внутри у меня сжимается.
Я не хотела видеть Полину, не хотела знать в лицо ту, кого планирую обречь на нечестную смерть, чтобы самой остаться в живых, по крайней мере пока не уничтожу собственные кости и у меня не останется иного выбора, кроме как жить в этом теле. Однако теперь я вижу своё новую внешность и – не могу не поддаваться эмоциям.
Магия жестока. Но столь соблазнительна…
Полина красивая. Может, не природная красота, но красота той, которая любит спорт по утрам, не жалеет денег на уход за кожей и достаточно отдыхает. Кто-то скажет, что глаза у неё посажены чуточку широковато, но я бы сказала, что из-за этого она выглядит необычной, мистичной. «Мои глаза», – я прижимаю ладонь к отражению, сама не заметив, как подошла к зеркалу, и гляжу в карие глаза, глядящие на меня в ответ. Тепло разливается по телу робкой волной. Может, это самоубеждение, но радужки глаз кажутся мне того же оттенка, что были и мои. «Цвет весеннего леса, – сказал однажды Влад. – С вкраплениями солнечных лучей».
Спугивая мою тоску, на пороге комнаты появляется Лаверна.
– На что вытаращилась? – интересуется она, выгибая на меня любопытную бровь. В руке у неё сгоревшее печенье, которое напоминает кусочек угля, покрытый глазурью. – Ой, да не дрейфь, тебе досталась вполне сносная новая мордашка. – Она протягивает мне печенье, а когда я отказываюсь, качая головой, гордо надкусывает сама. – Пошли. Нилам сказал, что готов встретиться.
Сумерки уже опустились на город, когда наше такси останавливается посреди неосвещённой, пустой улицы, однако это не смущает ни Лав, ни Мира, когда они отправляются между зданиями, в сторону неприметной металлической двери, ведущей в подвал.
Воздух здесь странный, словно гипнотизирующий, легче и слаще, однако не могу определить для себя это чувство. И ступеньки за дверью не выглядят радушно, но что может произойти с мёртвой девчонкой, верно? Говорят, дважды не умрёшь.
– Не волнуйся, это не ловушка для ведьм, – произносит Мир, замечая мою нерешительность. Когда он толкает вторую дверь внизу лестницы, в уши нам ударяет музыка.
Несмотря на то что сюда невозможно забрести случайно, место переполнено – нет, набито – людьми. Прожекторы сверкают, гости веселятся, смех льётся из всех углов. Это не просто модный ночной клуб, куда приходят хорошо провести время, это место, куда приходят забыться. Забыть своё имя и прожить ночь так, будто она последняя на земле. Безумие.
«Магия», – вот что за странное чувство, осознаю я. Огромная руна на потолке, сигилла тишины: ни звука не просачивается наружу, никто ничего не слышит на улицах или же на верхних этажах, но здесь музыка сводим с ума.
Лав тут же исчезает в толпе, пританцовывая, словно всегда была частью этой стихии. Мир, однако, остаётся рядом со мной, угрюмо озираясь по сторонам. На миг мне хочется сбежать и тоже скрыться среди людей, просто назло ему, чтобы посмотреть, что он будет делать. Бросится за мной? Закричит, чтобы выключили музыку? Будет ждать? Задумчиво пробегая глазами по залу, я замечаю неоновую вывеску над барной стойкой. «Девятый круг», – гласит она, первые буквы каждого слова изображены в форме тающих осколков льда. У Данте в «Аду» девятый круг был ледяным.
– Хочешь потанцевать? – вдруг спрашивает Мир, его голос едва различим за шумом.
Я поворачиваюсь к нему, но он тут же отводит глаза, делая вид, что рассматривает танцпол. Мне всегда хорошо удавалось читать эмоции людей; даже до того как я стала ведьмой, могла понять, расположен ли кто-то к дружбе или же замышляет недоброе. Хуже того, я перенимала эмоции людей на себя. Впитывала их, как почва капли дождя. Если кто-то смеялся – мне хотелось смеяться, если кто-то плакал – мне хотелось рыдать. «Ты подпускаешь всех слишком близко к сердцу, — сказала однажды сестра. – Нужно перестать быть такой доверчивой, или в один прекрасный день ты разобьёшь эту свою глупую штучку, что бьётся у тебя в груди».
Однако когда дело касается Мира, я не могу его разгадать. Он знает, что я не Полина, и явно не собирается становиться другом для меня, даже не смотрит мне в глаза и избегает прикосновений, но уже не впервые пытается завязать беседу. И может, моё сердце и глупое, но я понимаю, когда чей-то интерес искренен.