Страница 12 из 111
При этом состоянии здоровья вести нормально занятие в институте, при больших пропусках я не могу, невозможно.
В силу этих условий прошу перевести меня в счет январского приема, так как к этому времени окончательно смогу вылечить болезнь уха»[50].
Директор удовлетворил просьбу Косыгина. Только 8 февраля 1931 года был подписан приказ о составе группы 1-го курса по специальности «ткачество», приступающей к занятиям с 11 февраля. Группа — 30 человек, Алексей Николаевич — 20-й по списку.
Учебный план включал общетехнические циклы: «Детали машин», «Теплотехника», «Электротехника», «Отопление и вентиляция», «Строительное дело», «Противопожарная техника» — и специальные: «Учение о волокнах, пряже и прядении», «Анализ тканей», «Ткачество», «Механика ткацкой машины», «Технология трикотажного и отделочного производства», «Экономика текстильной промышленности», «Организация производства».
Естественно, студентам читали курсы «Диалектический материализм» и «Ленинизм», обязательными были иностранный язык и физкультура.
Запомнились лекции и практические занятия профессора Александра Дмитриевича Монахова, автора книги «Ткацкий станок», выдержавшей три издания, профессора Леонида Ивановича Поволоцкого по кооперативному законодательству и доцента А. П. Алякринского по организации производства. Математические науки читал профессор М. К. Куренский, теоретическую механику — профессор Е. К. Митропольский, прикладную — профессор С. В. Вяхирев. Профессор С. А. Розенбаум преподавал предмет «Детали машин», профессор Е. Н. Яковлев — теплотехнику, а профессор Б. А. Воронова — электротехнику.
Особенно восхищался Алексей Николаевич Монаховым.
— Удивительный человек! — рассказывал он жене и отцу. — И лекции читает, и книги по специальности одну за другой выпускает… А как прекрасно иностранными языками владеет: и английским, и немецким, и французским… А знаете, что говорит? Для профессии нашей знание языков первостепенное дело…
«А знаете, что» с того времени стало любимым косыгинским присловьем…
Сам Алексей Николаевич «нажимал» на английский, благо, что на изучение иностранного языка в институте отводилось 88 часов в год. (Несколько лет спустя в анкетном листе Косыгин скромно указал: «неплохо читаю по-английски»[51].)
В мае 1933 года Косыгин был отмечен премией и почетной грамотой «за активное участие в социалистическом соревновании высших школ и техникумов, выразившееся в высокой успеваемости на основе самостоятельной работы и в умелом сочетании учебы и общественной деятельности». В характеристике за 1934 год отмечалось, что «за время пребывания в Институте товарищ Косыгин показал себя, как образцово выдержанный и политически развитый коммунист, занимающий ведущую роль в группе. Все время несет большую ответственную работу, как-то: староста группы, и в данный момент является секретарем парткома [добавим: секретарь факультетской ячейки и культпропа[52]. — В. Т.]. Успеваемость хорошая, все время ударник. Премирован. Дисциплина хорошая. Способности хорошие»[53].
Анкетный лист начальника смены Ленинградской текстильной фабрики имени А. И. Желябова А. Н. Косыгина. 22 июля 1937. [ЦГАИПД СПб. Ф. Р-1728. Оп. 1. Д. 420046/2. Л. 6–7]
Как видно, от политики уйти ему не удавалось. В 1933 году Смольнинский райком партии распустил «бюро коллектива ВКП(б) текстильного института за допущенные политические ошибки». На досрочных выборах секретарем парткома был избран Косыгин, старший из студентов.
Одно время Косыгин редактировал институтскую газету «Основа» и сам писал туда. 17 марта 1934 года, как партийный секретарь, совместно с директором Зеленским опубликовал статью о работе вуза с перечислением всех достигнутых успехов[54].
Публикация в «Правде» известного «фельетониста» Г. Рыклина «Учись или судись»[55] разразилась громом среди ясного неба. Речь шла о проблемах в Ленинградском текстильном институте и неспособности руководства их разрешить. Публикацию обсуждали на бюро Смольнинского райкома ВКП(б). В результате А. Ф. Зеленский был освобожден с поста директора и назначен начальником Главного управления учебных заведений Наркомата легкой промышленности. Его сменил Агеев. Косыгин также был вынужден оставить пост секретаря парткома, причем считал, что отделался малой кровью.
Тогда же, в мае 1934 года, в институт на Всесоюзную выставку текстильных изделий приезжал С. М. Киров. На его встрече с преподавателями и студентами присутствовал и Косыгин, «в прошлом семестре секретарь парткома», один из тех, кто сумел «добиться исключительных академических результатов»[56].
Киров говорил со студентами обо всем, что происходило в мире и в СССР: о событиях января — февраля 1933 года в Германии, о коллективизации, о введении в строй крупнейших в СССР Челябинского тракторного завода и Уральского завода тяжелого машиностроения, о гибели парохода «Челюскин» и спасательной операции «челюскинцев», о Лейпцигском процессе, о XVII съезде ВКП(б), об итогах I и планах II пятилеток…
Алексей Николаевич пристально всматривался в выступающего. Первый секретарь Ленинградского обкома ему явно импонировал. Позднее Косыгин даже в чем-то копировал его стиль общения.
Был Косыгин и на прощании с погибшим полгода спустя после этой встречи Кировым, 2–3 декабря во дворце Урицкого (бывший Таврический). Видел, как Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов вынесли гроб и установили его на артиллерийский лафет. Звучали траурные мелодии, кортеж медленно двигался по Шпалерной, по Литейному, свернул на Невский к Московскому вокзалу. После выноса тела руководители партии незаметно вышли из рядов и в шествии участия не принимали.
Обстановка в «колыбели революции» была накалена, партийный актив Ленинграда был мобилизован, вооружен и переведен на несколько дней на казарменное положение.
Через год имя Кирова присвоят Текстильному институту.
Тревога витала в воздухе, но жизнь продолжалась. Алексей, Клавдия и Людмила Косыгины жили вместе с отцом и сестрой. Старший брат с женой перебрались на отдельную жилплощадь. Алексей Николаевич учился, Клавдия Андреевна работала бухгалтером цеха на Машиностроительном заводе имени Ф. Энгельса, затем — на плавающих корабельных мастерских Кронштадта. Николай Ильич служил сторожем в местном жилищно-арендном кооперативном товариществе.
Приходилось нелегко. По свидетельствам современников, в городе царила «катастрофическая дороговизна». Хлеба, получаемого по карточкам, не хватало, так что приходилось «прикупать коммерческий». «Зарплата сплошь и рядом падает до 50–60 рублей в месяц», ее не хватает «даже на прожиточный минимум», расходуется на следующий же день после ее получения. «Приходится голодать, мерзнуть и лишать себя самого необходимого». Со всех сторон слышишь умоляющее: «Подайте копеечку». «Мыла не дают и в кооперативах. Нет ни одного куска сахара и вообще сладостей». «Теснота ужасная. И холодно…Раздоров, ругани и криков становится все больше и больше. Чаще всего возникают они по пустякам, почти необоснованно»[57].
Напоминает Питер времен гражданской войны…
В апреле 1935 года Клавдия Андреевна отправила в Новосибирск фотографию, на которой снялась с дочкой. На обороте черкнула несколько строк:
50
ЦГА СПб. Ф. 9492. Оп. 1. Д. 20а. Л. 19.
51
ЦГАИПД СПб. Ф. Р-1728. Оп. 1. Д. 420046/2. Л. 6–7.
52
Отдел культуры и пропаганды ленинизма.
53
ЦГА СПб. Ф. 9492. Оп. 1. Ф. 20а. Л. 5.
54
Андриянов В. Косыгин. С. 50.
55
Правда. 1934. 25 мая.
56
Цит. по: Андриянов В. Косыгин. С. 49–50.
57
Маньков А. Г. Дневники тридцатых годов. СПб., 2001. С. 18, 20–21, 26, 30, 89, 91, 93, 110, 130.